1. Вина и ответственность

Вечное Ничто вновь разверзлось над миром.

Тьма ползла по городу, обволакивая переулки, заглядывая в каждую подворотню. Она карабкалась по стенам, окутывала крыши, забивалась в углы и колодцы. На Гризай тяжело и угрюмо навалилась ночь.

Мостовая закончилась, и ноги снова увязли в грязи. Хуги равнодушно брел по мрачным улицам, освещенным редко и тускло. Окна домов были плотно закрыты ставнями, двери заложены засовами. Словно захлопнутые рты, — подумалось Хуги. Дома грудились и сутулились, словно подозрительные нелюдимые незнакомцы, пряча во тьме свои мысли, тайны, желания. Хуги протискивался между ними, грубыми скучными постройками, однообразными как груда камней, неотесанными и безразличными, — впрочем, именно такими, как и жители, их населявшие.

В редком свете тусклых фонарей поблескивала свежая грязь, любезно оставленная лошадьми и телегами сегодня днем. Хуги сразу подумал, что неплохо было бы взять лошадь, месить грязь ногами куда менее приятно, чем потрястись в седле. Мимо прошмыгнули три тощие собаки. Они злобно оскалились из темноты, провожая голодным взглядом запоздалого прохожего. Хуги остановился и посмотрел им вслед, притронувшись к поясу, где висел небольшой кинжал. Но спустя пару минут устало махнул рукой и зашагал дальше.

Он вновь вышел на мостовую и неторопливо побрел мимо крепкой каменной стены, задумчиво постукивая по ней кулаком. Впереди прямо посреди дороги, прислонившись к стене, сидел человек. Хуги перешагнул через недвижимые ноги и остановился. Он снял шляпу незнакомца и повертел в руках, оценивающе осмотрев довольно дорогой картуз. Затем Хуги снял собственную, весьма скромную шляпу и осторожно водрузил ее на голову спящего, а может и мертвого, незнакомца. После чего нахлобучил на себя обновку и, приодевшись таким образом, продолжил путь.

Хуги подошел к мощным деревянным дверям и с силой толкнул одну створку. Выбитый на них железный символ разверзся, и двери поглотили Хуги. Он очутился в небольшом дворике, или скорее саде с каменистым полом, аккуратными клумбами, несколькими деревьями и двумя лавочками. Это был задний двор довольно высокого здания, темного и глухого, словно гроб. У распахнутых дверей на каменном крыльце дремало несколько огромных котов, посреди дворика же у небольшого фонтана сидел человек. Он сидел, низко опустив голову и обхватив руками затылок. Даже скрип двери не заставил его поменять позу и посмотреть на Хуги. Тот подошел и сел рядом, затем опустил голову и так же обхватил руками затылок. Так они сидели молча некоторое время.

Звучала ночь. Насекомые и животные наполняли ее своими голосами, шелест деревьев да журчание фонтана словно вторили им, стремясь заглушить редкие звуки столь обыденной, суетной жизни горожан за стеной, доносившиеся будто из другого мира.

Здесь совсем не было грязи. Чистота и порядок, аккуратная и симметричная обстановка. И мысли здесь словно бы сами упорядочивались, а слова подбирались вернее.

— Итак, — произнес человек, — ты здесь, друг мой.

Хуги поднял голову и посмотрел на него. Это был старик, невысокий, седой, в синем мешковатом балахоне с поясом, синих объемных штанах, перетянутых веревками, и простых грубых башмаках, однако новых и чистых. Он смотрел на Хуги спокойно и вопросительно.

— Здесь, светлый брат. И прошу у тебя совета.

— Что же заставило тебя прийти сюда в такой час? – спросил старик. Хуги же молчал, не зная с чего начать разговор. —  Я охотно выслушаю тебя, однако пройдем лучше внутрь, — старик жестом указал на распахнутые двери, и словно по команде коты вяло повернули к ним морды. Хуги недоверчиво посмотрел на него.

— Ты уверен?

Старик улыбнулся и вновь жестом пригласил Хуги войти.

Они проследовали в бархатную темноту небольшой кухни. Старик подошел к почти угасшему камину и, повозившись, встал с зажженным фонарем. Они двинулись по небольшому коридору.

— Время позднее, огонь везде я уже погасил,- говорил старик на ходу, — после ночной молитвы единственное, чем я должен завершить день, это сон. Но раз имеется нужда в моем совете, я всегда бодр и открыт для тебя, Хуги, как и для всех добрых людей.

Они вошли в небольшую комнату, обставленную простой, но удобной мебелью. На каменном полу не лежало ни единого ковра. Старик осторожно поставил фонарь на стол, заваленный книгами и бумагами, и зажег от его огонька свечи. Сразу стало намного уютнее и спокойнее. Мягкий свет обволок Хуги. Он посмотрел на свои руки – большие мозолистые руки труженика. Его простая одежда – видавший виды гамбезон, короткий плащ песочного цвета и широкие серые штаны, плотно обмотанные веревками на голенищах, —  не была особенно чистой, а сапоги тем более.

— Не беспокойся о чистоте полов в храме, любезный Хуги, — улыбнулся старик, уловив его взгляд.  – Меня больше волнует чистота твоих помыслов. Что привело тебя ко мне посреди ночи, друг мой? И при свете солнца редко, бывало, я видел тебя у храма. Вероятно, серьезная причина выгнала тебя во тьму ночного города прямиком ко мне.

Хуги сел на стул, пробежался глазами по книжным полкам, строгому камину, заплывшим свечам, бумагам и нескольким тарелкам. Он снял свою новую шляпу и поднял усталое лицо. Ему было лет сорок на вид, его приятные некогда черты лица искажала печать сухой отчужденности, морщины на переносице делали его лик хмурым и холодным, бледность его выдавала затворника, отринувшего солнечный свет. Даже глаза его будто поблекли от постоянного прищура в темноте – стали серыми как сталь. Недлинные темные с серебристыми прожилками волосы были грубо зачесаны назад и стянуты веревкой.

— Я в тупике, светлый Боргар.

Хуги помолчал.

— Я не знаю, что мне делать с ребенком. Я должен избавиться от младенца.

Боргар сел напротив него.

— Что ты понимаешь под словом «избавиться»? – спросил он, сложив руки на стол.

— Я могу оставить ее в приюте, либо подбросить на порог дома. Либо… просто отнести в лес, — с трудом проговорил Хуги. – Я не знаю, что с ней делать. Ей нет еще месяца, мне ее не прокормить, не одеть, да мне ее просто некуда девать.

Боргар хмуро глянул на Хуги. Тот продолжал.

— Она жжет мне руки, связывает ноги. Будь она проклята…

— Погоди, — прервал его Боргар, — не надо сыпать проклятиями в храме, Хуги. Эта девочка не виновата в смерти матери, да будет она вечно счастлива в объятиях Павшего бога, равно как и ты не виновен в случившемся, но виновен лишь в мыслях, которые допускаешь. Дитя, брошенное тобой, может умереть. Я не могу этого допустить. Мы не можем этого допустить. В приюте такие маленькие дети имеют мало шансов выжить, их либо придушат, либо они сами гибнут от голода. Повторю – я не могу этого допустить.

— Что мне делать? – Хуги подался вперед. – Может, если ты не можешь этого допустить, то ты и возьмешь себе этого младенца? У меня кончается терпение. Ведь кормилица обойдется в целое состояние. Хорошо, что меня выручает сейчас Патрина, благо у них с Хлатуром тоже есть младенец. Помимо расходов на ребенка, мне нужно содержать и саму кормилицу, а значит купить дорогое жильё и выполнять её прихоти. Оплата за мою работу нерегулярна, как и сама работа. Сегодня мне кинули увесистый кошель, в следующий раз пришлют бочонок вина.  Я уже готов просто взять подушку и сам придушить её…

— Друг мой, — перебил его Боргар, закрыв глаза, — безусловно, кормилицу могут позволить себе только состоятельные люди. Детоубийство же – это один из тяжелейших проступков, которые караются не только нашим законом, но и Богом. Здоровое, чистое дитя непорочно, безгрешно. Убить его – значит посягнуть на саму Благодать. На дар жизни в подзвездном мире, что снизошел нам от Бога.

Пока Боргар говорил, в комнату вальяжно вошел огромный кот размером с козу. Он разлегся у ног хозяина и презрительно посмотрел на Хуги.

— Я не желаю брать грех на душу, – сказал, наконец, Хуги. – Но ребенок умрет от голода сам – или я избавлю ее от страданий. Ты, Боргар, один из немногих, кого я уважаю и в ком крепко уверен, — продолжал он, — поэтому я и пришел к тебе, помоги мне, ребенка нужно пристроить. Так как насчет приюта?

Боргар помолчал. Потом шумно вздохнул и сказал:

— Хуги, я вовсе не Павший бог, чтоб судьбы вершить. Но ты практически ставишь мне ультиматум – убьешь ее, если я не помогу тебе. Избавишь от страданий… Не стоит горячиться, друг мой. Хоть я и могу понять твое смятение, все же прошу тебя быть сдержаннее. Помимо решимости и хладнокровия помни же о благоразумии и самообладании.

Светлый брат Боргар вновь замолчал. Хмуро молчал и Хуги. Огромный кот положил лапы на колени Боргара и громко заурчал.

— Он с севера, — Боргар погладил кота по голове, — из Небуломона, как и все его братья. Их мне прислал светлейший брат Игуль.

Хуги смотрел на Боргара, совершенно не обращая внимания на чудесного кота.

— Ладно, — Боргар хлопнул ладонью по столу. – Ребенку твоему я помогу, насколько это в моих силах. Каждый день в храм приходит одна кормилица, весьма зажиточная дама. Я поговорю с ней. В качестве искупления своих грехов она может согласиться помочь несчастному младенцу. Шанс на ее согласие, конечно, может, и невелик. Но настаивать я не буду. Лишь спрошу. Ты понял, Хуги?

Хуги встал, подошел к Боргару и опустился  перед ним на колени.

— Благодарю тебя, Боргар, ты образец ума и рассудительности. Я знал, что не ошибусь, ища у тебя помощи.

— Не раздувай огонь там, где блеснула лишь крохотная искра, Хуги, — улыбнулся Боргар. – Несколько преждевременна твоя благодарность. Я просто-напросто стараюсь делать все, что в моих силах, чтобы никто из нас не прогневал богов, — Боргар пожал протянутую Хуги руку. – А теперь ступай домой, да завтра приходи на полуденную проповедь, не забудь, конечно, девочку взять с собой. Я познакомлю тебя с кормилицей, надеюсь, нам удастся лучшим образом все уладить.

Хуги надел шляпу и вышел из комнаты. Сердце его радовалось, и на суровом лице появилась легкая тень улыбки.

 

Робкие, холодные лучи бледного солнца упали на светлый каменный пол небольшой, но богато обставленной спальни. Огромная кровать под тяжелым балдахином была пуста. За туалетным столиком, уставленным стеклянными бутылочками, сидела женщина. Она бесстрастно смотрела на свое отражение в большом зеркале в стальной оправе, украшенной узором из листьев и звезд. Женщина была абсолютно недвижима. Она смотрела на себя, словно себя не видя, мимо зеркала, мимо своего будуара. Ее рассеянный взор устремлялся куда-то вдаль, а именно — в прошлое.

Была она средних лет, юность же свою провела весьма приятно, отчего красота ее не увяла, а лишь разгорелась с годами. Светлые волосы рассыпались по ее белому халату, словно застывший зимний водопад. Черты лица не были тонкими – пухлые губы, небольшой круглый нос, слегка навыкате серые глаза, светлые брови и ресницы. По ночной рубашке на груди расплывалось внушительное мокрое пятно, по щеке медленно скатились, словно тающий лед, две слезы.

Так сидела она, отдаваясь воспоминаниям прошлого.

Прежняя жизнь, давно утраченная и поросшая мхом как могильная плита, вдруг забрезжила в памяти, и из тумана забвения показались смутные образы. Ее первый мужчина, от которого она, будучи совершенно без ума, понесла ребенка сразу же после свадьбы. И их ребенок, вскоре после рождения заболевший пепельной лихорадкой, которую притащила в дом его кормилица. Вихрем проносились в воспоминаниях обвинения мужа против кормилицы, больную женщину вытащили из постели служители десяти слёз и бросили в огонь. На тот же костер возложили и ребенка. И как бы ни рвалась мать вслед за своим дитя, остановить очищение огнем было не в ее силах.

Муж её был владельцем довольно обширных земель и не намеревался сдаваться в попытках зачатия нового наследника. Однако смерть младенца наложила свой отпечаток и на его дух. Он стал холоден и настойчив, зачатие стало его навязчивой идеей, но поскольку его усилия не имели успеха, его суровость порой граничила с жестокостью. Начало года ознаменовалось рождением мертвого младенца. Тогда мрак в душе главы семьи и собственная беспомощность стали нестерпимы ей настолько, что, встав поутру, одевшись и не взяв с собой никаких вещей, она вышла на улицу и покинула их роскошный дом навсегда. Зарабатывать на жизнь она не умела, так как не имела никакого мастерства и знаний. Не имела она ничего кроме красоты да грудного молока, что сочилось из нее, невостребованное никем после рождения безжизненного ребенка. Оно-то и помогло ей вернуть рассудок и здравый смысл.

Перебравшись через весь город и выйдя на большой тракт, узнала она от пеших, что в огромном замке близ Синего леса разродилась госпожа и срочно ищется кормилица. По ее платью ручьями текло молоко, одежда пахла и пылилась, сам вид ее был изможденный и отрешенный. Люди жалели ее и даже дали лошадь и провожатого до деревни Речище, что раскинулась неподалеку от замка.

Названный синим из-за цветного мха, покрывающего ярким ковром землю и деревья, лес принадлежал лорду Валлирою, которого так же частенько звали Синим, на что он благодушно отзывался. Когда лорд увидел будущую кормилицу, которая скорее напоминала полуживую пьяницу, он чуть было не приказал вытолкать ее взашей. Но взгляд ее не был наглым и мутным, скорее печальным и испуганным, а наличие молока быстро стало очевидным. Посему ее отправили в ванну, переодели и потом уже отвели к леди. Давеча та одарила мужа не одним и даже не двумя наследниками. Живая рожденная тройня являлась в ту пору такой редкостью, что считалась почти невозможным явлением.

— Как тебя зовут? – спросила леди Джоселин Валлирой, восседая в изящном кресле посреди богатого убранства детской комнаты.

— Катла Орлатур, миледи, — Катла присела и склонила голову.

— Подойди, — госпожа поманила ее пальцем. – Сколько тебе лет и кто твой муж?

— Мне шестнадцать, миледи. У меня нет мужа. Ребенок мой умер, миледи.

— Это я уже поняла, — медленно и задумчиво проговорила госпожа Валлирой. – Ты была в безвыходном положении. Не имея мужа и крова, потеряв ребенка, ты совсем отчаялась, отправившись куда глаза глядят.

Катла подняла на нее влажные глаза и кивнула.

— Значит, здесь не обошлось без вмешательства богов, моя дорогая, — заключила леди. – Их провидение вело тебя ко мне. Взвалив на тебя тяжкие испытания, боги указывают путь к счастью и благодати. Ты – мой добрый знак. Боги послали тебя не случайно, Катла. Это предопределение. Ты избрана богами, чтобы вскормить моего первенца. Он станет великим человеком – могущественным лордом, прославленным воином. Он приумножит славу рода Валлироев, и верю я – изменит судьбу Гризамана.

Катла испуганно взглянула на леди. Та царственно подняла руку и указала на  мягкий стеганый пуф, приглашая ее сесть… Сколько дней и ночей провела Катла потом на этом пуфе, вскармливая ее славного мальчика в компании других кормилиц. Этот будущий «могущественный лорд» оказался столь лучезарным и улыбчивым малышом, что Катла ни на миг не сомневалась в истинности пророчества леди Валлирой.

Милый темноглазый Джокул уже совсем большой, совсем вырос, стал мужчиной. Где то он сейчас… Самый любимый и дорогой сердцу малыш, чей веселый смех и ласковый нрав невозможно забыть. Из всех вскормленных ею позже детей он был самым необыкновенным, самым отрадным и ладным и был беззаветно любим своей кормилицей, которая привязалась к нему как к собственному сыну. И как же горько было расстаться с ним спустя четыре года, покинуть замок, их теплый уголок…

Катла все сидела перед зеркалом. Солнце уже осветило в комнате каждый угол, скоро придет Мира убирать волосы и одевать ее, готовить к полуденной службе. Катла стала невероятно религиозной в последнее время. Не столько искренняя вера двигала ею, скорее скука и безысходность, одиночество и постоянно кусающая сердце печаль. Последний ребенок, которого она даже не успела ни разу покормить, совсем недавно умер от той же самой лихорадки, что и ее собственный сын когда-то. Вернее сказать, убила его не болезнь, но огонь – очищающий плоть, убивающий скверну. Ведь больных пепельной лихорадкой всегда забирают на костер. Ибо только пламя может убить заразу. И больная мать со своим новорожденным очистились от скверны и отправились к Богу, чтобы обрести мир и покой.

Это происшествие заставило Катлу заново пережить весь ужас тех дней, когда она потеряла собственного сына. Найдя утешение в храме, она приободрилась и даже завела дружбу со светлым братом Боргаром, которому любила поведать свои горести в приватной беседе.

Она была хорошо обеспечена до конца жизни, поскольку кормилицы очень ценились и опекались родителями. Их полностью содержали, им платили и устраивали их будущее.

Будущее… – проговорила Катла, переведя взгляд с зеркала на окно. Будущее. Что оно мне готовит? Что принесет?

— Я принесла ваш завтрак, госпожа, — служанка Мира робко заглядывала в задумчивое лицо Катлы. – Госпожа?

Та вздрогнула и словно выпала из тягостного скорбного сна.

— Прости, Мира, я так крепко задумалась, что даже не слышала, как ты вошла, — она улыбнулась и взяла кувшин с подноса. – Я сама себя обслужу, ступай.

— Я вернусь с теплой водой для вашего туалета, — служанка Мира улыбнулась в ответ своими тоненькими губами и, почтительно склонив голову, легко, словно былинка, выплыла за дверь.

 

В то же самое время, когда Катла вкушала пищу в своем элегантном будуаре, сидя в мягком кресле, освещенная утренним солнцем, Хуги сидел в темном, прохладном подвале, освещенном массивным подсвечником с множеством толстых как бутылки свечей. Это была большая полукруглая комната, по стенам расположились множество полок со склянками, бутылками, мешками и книгами. Массивный деревянный стеллаж весь сверкал и переливался, поскольку был увешан и завален различными ножами всевозможных форм, там же лежал огромный топор, длинные иглы, какие-то элементы доспехов, обручи, кандалы, щипцы и тому подобная «утварь». Возле шкафа стоял небольшой точильный камень, где, очевидно, и затачивались ножи. С другой стороны пристроилась большая корзина с тряпьем, по-домашнему аккуратно сложенным. Над ней висели большие металлические тазы – чистые и сверкающие. Таз – вещь недешевая, поэтому Хуги гордился ими и натирал до такого блеска, что видел в них собственное отражение.

Сам Хуги сидел в другом конце комнаты на простом стуле у маленького столика, на котором умещался глиняный кувшин, чаша и тарелка с сыром и хлебом. Слева от Хуги была дверь, а у двери гигантская бочка, куда спокойно мог бы поместиться человек. Посреди комнаты стоял высокий длинный стол, оббитый железом. Рядом с ним – кресло с ввинченными в сидение шипами. Вид у него был не самый уютный, но Хуги гостеприимно выдвинул его на середину каморки.

В комнате стояла жаровня и несколько напольных подсвечников. Окон не было, лишь в потолке темнела дыра, куда обычно утекал дым от жаровни. Это была его главная каморка, одна из нескольких комнат, используемых Хуги по рабочему назначению, а так же частенько для отдыха после работы. Работал же Хуги заплечных дел мастером, мастером пыток миджархии города Гризая, а проще говоря — палачом.

Профессия эта была странным выбором на первый взгляд. Однако Хуги, не обладая ни страхом, не отвращением перед страданиями людей, имея интерес и любопытство к содержимому человеческих тел, был идеальным кандидатом на эту должность. Он не имел привычки ни жалеть людей, ни мучить их понапрасну. Это странное сочетание черт характера – холодная выдержка и теплая сдержанность, помогало ему относиться к своей работе так, как относятся к своему ремеслу кузнец, конюх, лесоруб, шорник, плотник. Он был ответственен, точен и исполнителен. Но не жесток, не злораден, не страдал чрезмерным усердием и подобострастием.

Хуги казнил приговоренных, пытал подозреваемых и провожал на костер больных пепельной лихорадкой. Помимо этого он с удовольствием вскрывал на своем столе тела казненных, упоенно изучая анатомию и хирургию. Словом, работа занимала главенствующее место в его жизни, и невозможно было не заметить, насколько искусно знал свое дело мастер.

Он не отказался от своей работы даже ради любви. Плод которой сейчас кричал на руках у случайной кормилицы далеко от каморки палача, где живому младенцу совсем было не место.

В дверь постучался и сразу вошел страж покоя. Это был высокий солдат в типичной для всех стражей форме – куртке и плаще песочного цвета и черных штанах, обмотанных веревками ниже колен. На груди и на плаще выделялся черный символ – скрещенные топор и меч, и четыре глаза расположенные между ними. Стражи покоя следили не столько за покоем, сколько за всеми гражданами города Гризая, пресекая малейший разлад в обществе, в котором должна была царить атмосфера богобоязненного благополучия.

— Мастер Миркур, к тебе там пришли, — сказал страж, кивнув головой в сторону дверей, за которыми темнел коридор. – Старуха какая-то. Требует палача, ползает на коленях у ворот.

— Впусти.

Хуги осушил чашу, встал, накинул короткий плащ с вышитой символикой стражей покоя, надвинул огромный капюшон на лицо и застыл посреди каморки, скрестив на груди руки.

Страж вернулся в сопровождении согбенной старухи в черных запыленных одеждах. Однако когда она подняла на Хуги свое бледное, измученное лицо, оказалось, что это не старуха, но женщина, изломанная горем, сокрушенная и придавленная к земле своим несчастьем подобно камню. Страж удалился, закрыв за собой дверь. Хуги указал женщине на стул и спросил:

— Чем могу помочь, сударыня?

Вместо того чтобы опуститься на стул, женщина бросилась на колени перед Хуги и обняла его за ноги.

— Господин палач! – говорила она хрипло, сбивчиво. – Господин палач, сжальтесь!

— Но я не судья, сударыня, я не могу миловать и жалеть, — Хуги взял ее за плечи и аккуратно поднял. Но ее ноги подкосились, и она вновь села на каменный пол.

— Я не прошу вас отменить приговор, — женщина схватила Хуги за голени. – Я лишь прошу об услуге. О милосердной услуге. Вот, вот это для вас, – она достала мешочек, в котором позвякивали монеты, и вложила в широкий кулак Хуги. – Это для вас. Это все что я могу дать. Я прошу вас, я прошу вас…

— Вы мать приговоренного к казни завтра в полдень?

Женщина замерла. Она взглянула на Хуги, по щекам ее катились слезы.

— Он не сделал ничего плохого намеренно.

— Он убил стража покоя, — покачал головой Хуги, возвращая деньги, — и это карается смертной казнью. Его ждет «пляска смерти», я тут не смогу ничего поделать.

— Я знаю, вы можете что-то придумать, — женщина вскочила и вцепилась Хуги в капюшон, — господин палач, облегчите кончину моего сына. Он убил его не нарочно. Он лишь защищал мальчишку, которого избивал страж, он хотел за него заступиться…

— Это запрещено, — снова покачал головой Хуги, убирая ее руки от своего лица. – Препятствовать стражам запрещено под любым предлогом.

— Мальчишка кричал и плакал, мой сын не мог не помочь, — женщина закрыла лицо руками, слезы мешали ей говорить, — он ударил стража своими кузнечными клещами всего один раз!..

— И этого хватило, — закончил Хуги. Он прошелся по комнате, осматривая свои полки. – Казнь его предполагается долгой и мучительной, поскольку он не относится к знати и не может рассчитывать на смягченную казнь, будучи милосердно умерщвленным.

— Но он заслужил облегчение своих мук, — женщина вновь подошла к Хуги. – Сделайте это, прошу вас, придумайте что-нибудь. Все говорят, вы мастер. Вы словно провозвестник смерти. И я уповаю на вас и ваше мастерство.

Она снова вложила в его руку мешок с монетами. Хуги хмуро посмотрел на нее, потом опять глянул на свои полки. Он положил деньги в карман, взял женщину за локоть и повлек к двери.

— Я смогу немногое. Но обещаю, то, что сделаю – хоть отчасти, но поможет ему.

— Спасибо, мастер, — женщина посмотрела на него в последний раз. – Я не знаю, найдется ли у Павшего бога место для вас, когда он вновь вознесется в звездные леса. Но я буду молиться об этом.

Она развернулась и вышла, оставив Хуги одного. Свечи погасли, будуар палача погрузился во тьму.

 

К Оглавлению

Следующая глава

error: