6. Ремесло

Капризная осень все чаще покрывала город шалью туманов. Обычно густые, бледные и свежие, туманы иногда становились бурыми, смердящими. Они темными клубами ползли с гор, спускаясь в долину, скользили по реке, нежно причесывали лес и мощно врывались в город, обнимая дома.

В один из таких дней на пожелтевших косматых равнинах близ Черных гор возникла высокая фигура, закутанная в белую плотную ткань. Одиноко стояла она посреди хмурой степи, вытянутая как струна, инородная и несуразная, словно лишний кусочек мозаики, чуждый окружающей природе. Ядовитый туман обволок незнакомца, но он замер и не высовывал из одеяния ни рук, ни ног, ни лица, словно закутавшись с позором в скорбный саван. В ветреной степной тишине, в одиночестве и безмолвии долго стоял некто, пока внезапно не сделал шаг в сторону Синего леса.

 

Катла Орлатур поежилась и поплотнее закуталась в шаль. Сегодня было впервые так холодно. Сад немного пожух, но был все еще прекрасен – среди пожелтелой травы и опавших листьев до сих пор горделиво возвышались астры, георгины, герберы и даже флоксы. Катла любила осень. Любила чувствовать теплый камин после холода улиц, суету Миры, готовящей дом к зиме, любила свой осенне-зимний гардероб – шерстяные кафтаны, мантии подбитые мехом, плотные льняные камизы, стеганые куртки и тяжелые юбки из ватина. Мира скрупулезно украсила всю одежду госпожи элегантным шитьем с узорами из веревок, стрел и круглым орнаментом, да так искусно, что Катла с гордостью выгуливала свои наряды на зависть многим с улицы Лестниц, где всегда рябило в глазах от пестроты одежд.

Катла осторожно заглянула в колыбель – малышка Маро спала, тщательно закутанная в шерстяной плед. Катла улыбнулась и вновь откинулась в легком плетеном кресле посреди крохотного сада у своего дома на улице Лестниц. Ей до сих пор с трудом верилось в то, что этот младенец теперь ее собственное дитя, с которым не нужно будет расставаться после стольких лет заботы и ласки, получая взамен некую сумму денег. Это ребенок, который будет осмысленно называть ее матерью.

За изгородью по мощеной улице прогрохотали копыта. Кто-то запел и сразу же засмеялся, голоса наполняли улицу – слуги богатых гризайцев спешили на рынки, в кузницы, к портным, мясникам, в порт за свежей рыбой, еще куда-то исполнять приказы хозяев. Вот и Мира, прихватив большую корзину, понеслась на рынок. Она весело вприпрыжку бежала мимо роскошных домов за кованными или каменными изгородями, мимо лоснящихся лошадей, массивных карет, приготовленных для исключительно богатых дам.

Мира не заметила, как какой-то человек тихонько подошел к их дому и, осторожно облокотившись на решетку, с любопытством и тревогой заглянул в сад, где спала Маро. Катла, задремавшая, было, в кресле, внезапно почувствовала чужой взгляд и вздрогнула. Она резко развернулась и недовольно вскрикнула. Подбежав к ограде, она с изумлением узнала в незнакомце палача, облаченного в миджархийскую форму. На нем была куртка с эмблемой – скрещенные топор и меч и четыре глаза между ними, теплый шерстяной плащ, и помимо прочего меч у берда, который он придерживал левой рукой за навершие.

— Что вам здесь надо? – вскричала, было, Катла, но тут же сбавила тон, оглянувшись на колыбель, а затем и по сторонам. – Какое у вас может быть ко мне дело?

— Добрый день, сударыня, — Хуги чуть улыбнулся и отвесил легкий поклон, — не стану врать и увиливать, пришел проведать свою дочь.

— Но она больше не ваша дочь, с вашего позволения! – воскликнула Катла, покраснев до корней волос. – Господин палач, прошу вас, покиньте мой дом!

Последние слова Катла прошептала, оглядываясь по сторонам, словно на нее со всех сторон летели камни и копья. Хуги усмехнулся.

— Но я не в вашем доме, я стою за изгородью, на улице. И перестаньте озираться словно разбойница. Я не претендую на вашу дочь, но уж простите, волей Павшего бога она и моя дочь тоже.

Катла подошла ближе и прошептала:

— И что бы это значило, господин палач?

— Почему вы постоянно делаете акцент на моем ремесле? Оно вас смущает?

— Но кого оно может не смущать?! Вы теперь намерены регулярно следить за моим домом? Будете подглядывать за нами через забор?

Хуги рассмеялся.

— Я не собираюсь вам докучать, сударыня, но согласитесь, вам и самой было бы любопытно проведать своего ребенка, раз уж вы отдали его чужому человеку. В конце концов, она моя дочь, и я не выкинул ее словно мусор, а практически подарил вам.

— Вот именно! Вы отдали ее мне, вы променяли ее на ваше… ремесло, как вы это называете. Вы хотите, чтобы девочка знала, кто ее отец? Чтобы это знали соседи, весь город? Чтобы она никогда не вышла замуж?

— Я ее ни на что не менял, — тихо возразил Хуги, — мое будущее предопределено. Я не мог ее оставить у себя, вы знаете причины. Конечно, я не допущу, чтобы она знала, кто ее отец, надеюсь, вы выдумаете что-нибудь захватывающее о благородном рыцаре, погибшем в бою. Но если она не будет знать обо мне, то я-то знаю, и я не такой уж отпетый негодяй, каким вы, наверное, меня вообразили. Я не претендую на ее внимание, я просто пришел проведать, как она устроилась здесь.

— Она еще младенец, — ответила Катла, — из нужд у нее лишь молоко да теплая постель. Поверьте – ей всего хватает. В дальнейшем я смогу дать ей хорошую жизнь, как и обещала. И рыцарей я выдумывать не буду, соседи думают, что это дочь моей погибшей в родах сестры, ее муж был аптекарем и недавно он покинул город, уехал на юг, в Гризл. И если когда-нибудь она спросит о своем отце, я найду, что сказать.

— Аптекарь? – Хуги хмыкнул. – Знавал я одного аптекаря, даже достаточно близко. Тоже сравнительно недавно познакомились. Его внутренний мир был интересен и богат, хоть я и не обнаружил в нем искомых качеств… Пожалуй, мне нравится, пусть будет аптекарь.

— Простите меня, господин Миркур, если я каким-то образом оскорбила ваше ремесло, — устало пробормотала Катла, — ваши… убеждения. Но вы должны понять, что для меня знакомство с вами, ваш ребенок, то чем вы занимаетесь… для меня это словно внезапный удар камнем по голове. Ведь бесчеловечные зверские пытки…

— Пытки вполне человечны, — перебил её Хуги. — Именно человек выдумал их всех. А то, что вы называете зверским – это совсем иное. Это не поддающееся контролю, нечто первобытное, дикое и необузданное. Пытки же это холодный расчет, это изобретенное, выдуманное, специально направленное и полностью контролируемое человеком… искусство. Это ремесло и труд, это моя работа.

Они стояли друг напротив друга. Между ними чернела мощными коваными завитками изгородь. Сумрачный палач и раскрасневшаяся кормилица – и в этот раз в их взглядах было мало взаимопонимания.

— Пусть так, — еле слышно произнесла Катла. – Когда вы придете в следующий раз?

— Следующего раза не будет, — ответил Хуги и отошел от решетки. – А если и будет, то вы об этом не узнаете. Соседям, если будут спрашивать с кем вы разговаривали, скажите, что жаловались стражу на подозрительных типов на вашей улице. Прощайте.

— Прощайте, — Катла проводила его тревожным взглядом и медленно вернулась в свое кресло. Маро заворочалась, и новоиспеченная мать поскорее приложила ее к груди.

 

Хуги надел маленькую кожаную шапку-ушанку и закатал рукава.

— Что он сделал? – спросил Барди.

Судья Секаж дожевал виноград и ответил:

— Изнасиловал трех женщин и… парня лет десяти.

— Отпирается?

Судья кивнул.

— Пытался, только без толку. Его видели, опознали. А когда он напал на парнишку, так вообще застукали да спугнули. Недолго ждать пришлось, как его поймали и повязали. Может он и еще кого насиловал, кто ж его знает.

— Ну скоро узнаем, господин судья.

— Именно. Узнаем обо всех его подвигах.

Хуги тем временем разложил на столе большой кожаный кошель, в котором были аккуратно расположены иглы разной длины и толщины и тонкие, невероятно острые ножи. Затем подставил под большое деревянное кресло овальный таз. В кресло был ввинчен железный ошейник на уровне горла сидящего, а так же на подлокотниках и ножках были устроены крепления-кандалы. На самом сидении были проделаны отверстия и вбиты острые шипы, которые, вероятно, причиняли сидящему на таком «троне» немыслимые страдания.

В его каморке было светло и уютно. Ярко горели свечи, светилась рыжими углями большая жаровня, почти празднично сверкали лезвия ножей и топоров на стеллаже, словно столовые приборы на пиру. На стуле у двери развалился судья Секаж, задумчиво поедающий виноград из кармана мантии. С другой стороны, облокотившись о бочку, стоял Барди.

Хуги деловито сновал по каморке, гремя тазами да бряцая лезвиями словно повар на кухне. Завершив последние штрихи, он протер пыточное кресло чистой тряпкой – этот ритуал он исполнял неукоснительно каждый раз перед любыми пытками. Затем он надел длинный кожаный фартук и этим завершил приготовление к пыточным работам.

Барди уже был облачен в подобное же одеяние. В руках у него был увесистый глиняный кувшин. Хуги подошел к нему и хлопнул по плечу, от чего тот вздрогнул и пролил на пол немного воды.

— Ну, Барди, ты как? Готов?

— Да, господин Миркур, в общем-то, вполне готов.

— Волнуешься? – Хуги прищурился и улыбнулся.

— Имеется такое чувство. Жалость и сострадание к пытаемым еще немного мучают меня.

— Послушай, Барди, вообще жалеть людей – нормально, какими бы негодяями они ни были. Если тебе жаль даже таких отъявленных мерзавцев как насильники и убийцы – значит ты совсем не похож на них. Ты – человек, Барди. И те чувства, которые ты испытываешь – нормальны, и значит, твой милосердный дух чист, ему есть куда стремиться, он не отягощен скверной. Но не важно, жаль тебе его или не жаль – твоя работа должна быть выполнена добросовестно. Ты меня понял?

— Понял.

Хуги взглянул на Секажа.

— Ждем только брата Квиета?

Судья кивнул. В тот же момент в коридоре послышались торопливые шаги, и в каморку вбежал запыхавшийся священнослужитель, маленький и худой, утопающий в синей хламиде, наспех подобранной веревками на поясе.

— Прошу прощения за опоздание, господа, — пропыхтел светлый брат Квиет, судья в ответ лениво махнул рукой. – Господин Секаж, мастер Миркур, добрый вечер.

— Добрый, брат Квиет, сядьте, отдохните, — Хуги подвинул ему стул. – Я пока вызову.

Он вышел в коридор и крикнул страже:

— Узник двадцать три.

Один из стражей мгновенно развернулся и крикнул другим солдатам вниз по лестнице:

— Узник двадцать три!

Как эхо раздавались эти слова в сырых гулких коридорах. Долго ждать не пришлось и вскоре двое стражей привели узника из камеры номер двадцать три – невысокого бородатого мужчину, избитого, с измученным взглядом и еле стоящего на ногах. Он был в одной рубахе с закатанными до плеч рукавами.

— Сажайте, — скомандовал Хуги. И стража моментально усадила узника на шипастый стул, лихо зажав его руки, а после и ноги, и горло в кандалы.

Узник исторгал хриплые крики. Он дергался как при безумной скачке, но не мог и пошевелиться – он был полностью обездвижен. Хуги кивнул Барди и тот окатил узника водой из кувшина. Тот со стоном открыл глаза и умоляюще посмотрел на Барди. Но на его бледном лице не заметил ни капли сочувствия или жалости — Барди поджал губы и отошел от стула. Хуги подошел к столу и изящным движением выхватил из кожаного кошеля элегантный узкий нож, заточенный до невероятной остроты. Он показал нож узнику и тот сразу же взвыл от ужаса, сжимая веки.

— Нет! Нет!!! Умоляю, не надо! Я и так все вам скажу! Все что хотите!

— Прекрасно, — спокойно сказал судья Секаж, доставая небольшую записную книгу в кожаном переплете и садясь поближе к столу. Он сунул в рот горсть винограда и взял перо. – Итак, начнем. Как ваше имя?

— Ненио Виро…

— В чем вас обвиняют, Виро?

— В изнасиловании, — ответил узник, едва выговаривая слова.

— Скольких человек вы насиловали? – Секаж беспрерывно что-то записывал.

— Я… я… четверых.

— Четверых?

— Четверых женщин.

Хуги склонился над Виро и с хирургической точностью сделал длинный ровный надрез вдоль правой руки пытаемого. Виро громко вскрикнул и тяжело задышал.

— Только четверых! Я клянусь!

Хуги вытер лишнюю кровь, проливавшуюся из раны, разверзнул плоть, словно книгу, вновь промакнул и густо посыпал солью. Виро задергался и снова закричал, он изо всех сил пытался вывернуть руку из железного браслета, но тщетно. Хуги взял большую, очень длинную и толстую иглу и с силой воткнул ее в порез. Отчаянный вопль огласил каморку.

— Одних лишь женщин? – вздохнув, спросил Секаж.

— Нет… — простонал Виро. – Был еще… мальчик.

— Так, мальчик. Может быть, был кто-то еще?

— Нет! Нет! Это всё!

Хуги взял вторую такую же иглу и с точностью вонзил ее в порез рядом с предыдущей. Виро истошно завизжал. Изо рта его лилась кровавая слюна – он прокусил себе губу.

— Два! Два мальчика!

— Хорошо, продолжайте, — Секаж записывал.

— Два мальчика… И сестра…

— Чья сестра?

— Моя…

Секаж сделал знак и Хуги воткнул еще три иглы подряд, составив из них целый забор. Кровь текла из воспаленной раны прямо в тазик. Виро рыдал.

— Что вы сделали с вашей сестрой? Где она? – спросил Секаж. Узник захрипел и что-то простонал, уронив голову набок. Барди немедленно вылил на него ледяной воды. Виро сильно вздрогнул и застучал зубами.

— Она… она мертва. Я.. перерезал горло.. ей. Закопал в поле.

Хуги сделал надрез на левой руке, вытер кровь и так же посыпал солью. Виро рычал, его била дрожь. Он колотил локтем о стул, но это нисколько ему не помогало.

— Я! Я убил ее! Изнасиловал и убил! Потому что она сука! Похотливая уродливая сука!

Хуги вонзил иглу и посмотрел на Секажа.

— Скажите, — сказал судья, дождавшись, когда крики немного стихли, — а не было ли среди ваших жертв других детей? Может еще мальчики? Или девочки? Повспоминайте.

— Нет! Хватит! Умоляю вас, хватит! Я рассказал всё! Всё, я клянусь вам! Никаких детей!

Судья кивнул, и Хуги воткнул сразу две иглы, а затем еще раз две одновременно. Виро орал, повторяя одно и то же.

— Никаких детей! Никаких детей!

— Кого вы тут пытаетесь убедить? – громко перебил его судья. – Себя разве что.

Он встал и подошел к узнику.

— Вы утверждаете, что изнасиловали лишь двух мальчиков и больше никаких других детей?

— Да! Так и есть! Никаких детей! – хрипло проорал Виро.

— Я понимаю ваше стремление смягчить себе наказание, однако, я не первый раз слушаю здесь признания и знаю с абсолютной точностью, что рассказали вы нам не все, а самое интересное припасли напоследок. Господин палач, прошу вас.

Хуги схватил Виро за волосы и одним взмахом идеально заточенного ножа отсек ему ухо. Виро завизжал.

— Моё ухо! Твари! Ублюдки! Вы проклятое зверье! Моё ухо! Верните мне моё ухо!

Хуги любезно положил отрезанное ухо пытаемого ему на колени. Широко раскрыв глаза и рот, уставившись на нелепый окровавленный кусок собственной плоти, тот не переставал орать от боли и ужаса.

— Я повторяю вопрос, — судья наклонился к Виро, Хуги все еще за волосы удерживал голову узника. – Были другие дети?

— Никаких детей!!! – Виро исторг этот вопль в лицо судье, набрав полную грудь воздуха. Он вновь обмяк, и в очередной раз Барди облил его водой из кувшина. Вода, смешиваясь с кровью, через отверстия в стуле лилась в таз, который уже почти заполнился. Барди заменил его новым тазом и унес переполненный.

Брат Квиет, до этого молча смотревший на всё действо, взял стул и подсел к узнику поближе.

— Мой друг, — начал он мягко и вкрадчиво, — позволь мне напомнить тебе о падении Светлого Бога Арбара, крылатого медведя. Как могучий Бог потерял свое имя и пал в черную Бездну, став Павшим. Крылатый медведь Арбар веками бродил по звездному лесу. Расправляя свои огромные крылья, да потирая спину о гигантские деревья, а спина Арбара подобна горе. Деревья роняли звезды, и те, падая на землю, в подзвездный мир, возрождались людьми — существами более жалкими и уродливыми, нежели обитатели небес. Но Арбар видел павших и спустился к ним, и распростер над ними разноцветные свои крылья — небосвод, дабы почувствовали они его защиту, не боялись оказаться в одиночестве, голыми и сирыми на дикой земле. Так павшие звезды, ставшие людьми, перестали бояться жить новой короткой жизнью в подзвездном мире, и были счастливы прожить ее и окончить, дабы вновь вознестись обратно.

Супругой Арбара была Красная Аст — пылавшая неистребимым пламенем дева-звезда. Огонь ее влёк Арбара постоянно. И вместе они сливались в чудесной песне света, в которой зарождалась вечная жизнь. Но спустившись на землю, Арбар временно покинул Аст, чем воспользовался Шерца – господин мрака, древней тьмы, что составляла все сущее до начала мира. Прятался Шерца в вечном Ничто от Арбара и его звезд. Выходя на свет, являл он жуткий облик —  то была могущественная тварь с головой носорога. И не было при нем меча – гигантским рогом своим разил он словно клинком. Он бросился на Аст и овладел ею силой, затмив ее свет. Родился от этого союза новый бог – Хундур, властитель заката, перехода от света к тьме вечного Ничто. А так же появились вслед за ним гнусные демоны — Ненависть, Злоба, Жадность, Жестокость и Горе. Вернувшийся Арбар в ярости сбросил тварей этих на землю, от чего разбились они на миллион частиц. Так навеки поселил он их среди людей.

Увидав участь детей своих, бросился на Арбара Шерца, и бились они три столетия. Дрался Арбар яростно и без устали, но не мог пробить толстой каменной шкуры носорога. Шерца же бил его рогом до тех пор, пока не сбросил раненного вниз. Падал Арбар стремительно, теряя свет и перья из крыльев. Тогда Аст попыталась спасти любимого, послав радугу, чтобы хоть на миг удержать его. Дождем пролились ее слезы, омывшие раны Арбара.

Я не могу вознести тебя, — молвила Аст, — но забираю твое имя. Я вручаю его нашему сыну Спиранту, богу ветра. И вечно будет лететь оно над землей, ожидая, когда могущественный, но страждущий голос произнесет его, дабы воззвать к тебе. И ты услышишь его. И очнешься. И вознесешься ко мне с павшими звездами. Они поднимут тебя ко мне, прими их в свои объятия, дабы смогли вы снова быть вместе. Забираю я и крылья твои, чтобы стали они щитом и преградой. Равно как и надеждой для всякого, кто взглянет в небеса, чтобы вспомнить о тебе – отце всех звездных душ.

С этими словами Аст оборвала крылья Арбара и забрала его имя. Крылья расправила она над землей. И души больше не могли вернуться в звездный лес – небосвод недвижимым куполом застыл над ними. Не мог и Шерца пробить его, чтобы добраться до подзвездного мира и уничтожить его.

А сияющий Бог упал на землю, от чего океаны вышли из берегов, а горы рухнули. Пал он в подзвездный мир, разверзнув чудовищную Бездну, дна которой не существует. Он и сейчас в ней парит, озаренный синим светом. Он и есть сам свет. Он ждет нас, дабы воссиять еще ярче. Миллионы звездных душ нисходят в Бездну. Все меньше их на небе, и все больше в Бездне. И светится Павший бог словно тысяча солнц, и будет свет его лишь разгораться, а небо же — гаснуть. Дабы узрел темный носорог скудость своей тьмы и великую красоту света, и возжелал мира и гармонии, и призвал Арбара по имени его, чтобы вознесся он, обрел свои крылья и вернулся в звездные леса к своей возлюбленной Красной Аст. Пока же каждый день ею силой овладевает Шерца, затмевая ее свет, в надежде, что она родит ему звезды, но являет она лишь ночные кошмары, которые терзают наши сердца. И смотрит Шерца на землю и, видя смертные звезды, дрожит от ненависти, ибо живым он не был никогда, как средоточие вечного неживого Ничто.

Друг мой, из звезд мы вышли, к звездам вернемся. Прими счастье пасть в Бездну в объятия Павшего бога, дабы вознестись с ним в звездный лес и обрести вечный покой и любовь. Прими и смирись. Твои страдания это твое смирение. Это очищение. Через раны выходит из тебя темная скверна отпрысков Шерцы. Прими свои страдания как путь к спасению.

Брат Квиет замолчал. Виро измученно смотрел на него. Внезапно лицо его исказилось, и к своему ужасу, Квиет обнаружил, что Виро смеется.

— Очищение? – рассмеялся Виро. – К спасению?

— Да, друг мой, ты спасешься в объятиях Павшего бога, ты навеки забудешь о страданиях.

— Засунь себе свое спасение в свою вонючую звездную задницу! – заорал Виро и плюнул кровавой слюной на одеяние священника.

Квиет устало вздохнул. Он приклонил голову руками и стал громко молиться за пытаемого, обращаясь к Павшему богу. Хуги схватил узника за ворот рубахи и разорвал ее вертикально вдоль туловища.

— А ты просто больной, — прошипел Виро, — ты проклятый зверь. Да тебе нравится, ты получаешь удовольствие… разрезая чужое мясцо, да?

Хуги не ответил. Он спокойно смотрел на Виро, ни единой эмоции нельзя было прочесть на его лице. По виду он напоминал скорее пекаря, оценивающего готовность пирога. Он отошел и взял из жаровни небольшие щипцы на длинной ручке.

— Хотя мы могли бы подружиться, — процедил Виро, — я единственный могу понять тебя, истязатель, ведь и сам я в своем роде палач!

— Какой ты палач? – спокойно ответил Хуги. – Ты просто жалкий раб своей плоти.

Он ухватил раскаленными щипцами сосок Виро, оттянул его и, — словно искра блеснул нож – отсек его одним движением. От раздавшегося рева поморщился даже видавший виды судья. После долгого затяжного воя Виро потерял сознание, поэтому Барди снова плеснул воды, лить пришлось довольно много. Квиет не переставал молиться. Виро сипло и часто дышал, закрыв глаза.

— Виро, сократи нам рабочий день, а себе мучения. Просто скажи мне всё, — Секаж дожевал свой виноград, вытер руки о подол мантии и потянулся за книгой с пером.

— Было… две девочки… Давно. Два года назад. Маленькие, лет шесть. Обеих насиловал… Убил. По горлу ножом. Вторую… задушил. Клянусь… больше никого. Больше никого…

Судья Секаж сосредоточенно записывал. Потом он долго изучал свои записи, что-то листал и бормотал. В каморке воцарилась тишина, прерываемая лишь стонами пытаемого.

— Итак, — наконец изрек судья, — за свои преступления – за изнасилования женщин, убийство женщины, изнасилования детей, убийства детей, — ты, Ненио Виро, приговорен к казни «Пять ступеней». Разъясняю – повешение без удушения до смерти, последующая кастрация, последующее рассечение живота, потрошение — извлечение кишок, сожжение кишок и лицезрение этого, побиение палкой, и финальная казнь – рассечение пилой через промежность в подвешенном вниз головой положении. Да примет Павший бог тебя в свои объятия.

Судья с шумом захлопнул книгу и, плотнее запахнувшись в свою черную меховую мантию, стал собираться.

— Полагаю, господин палач, казнь требует некоторых приготовлений, поэтому назначаю ее через три дня. За эти три дня поддерживайте здоровье приговоренного в должном состоянии, не допуская смерти или помешательства. Перед людьми он должен предстать в полном здравии и ясном рассудке. Доброго вам вечера.

Вместо ответа Хуги склонил голову. Священник засобирался вслед за судьей.

— Квиет, вы не голодны?

— Как же, господин судья! Как же.

— Раз так, то приглашаю вас присоединиться к нашей скромной трапезе в колонном зале. Кстати не далее как вчера я слышал, что повар…

Их голоса стихли за дверью — судья и священник покинули каморку. Приговоренный сидел, опустив голову, насколько позволял ошейник, и не издавал ни звука. Глаза его, однако, были широко раскрыты. Барди выдернул все иглы из его воспаленных разбухших рук и омыл раны водой. Виро никак не прореагировал на это, хотя боль, вероятно, была ужасной. Барди повертел перед его носом отрезанным ухом – Виро и глазом не повел.

— Думаю, в общем-то, он начал терять рассудок, — с тревогой заметил Барди.

Хуги подошел к Виро, схватил его за подбородок и внимательно посмотрел ему в глаза. Что-то ему не понравилось во взгляде приговоренного. Он взял с полки какой-то мешочек и бутылку. Плеснул в жестяную кружку зеленую жидкость из бутылки и сыпнул туда розовый порошок. Он быстро размешал смесь — она стала коричневой и сильно завоняла горькими травами.

— Подержи его, — скомандовал Хуги. Барди схватил Виро за подбородок и открыл ему рот. Хуги медленно вливал ему жидкость из кружки, пока та не опустела. – Еще держи.

Барди довольно долго держал Виро за голову, пока Хуги с удовлетворением не заметил, что зрачки узника закатились, и сам он обмяк в руках Барди.

— Пусть поспит часов тридцать. Очнется – будет живчик.

— Мне бы тоже не помешал такой отвар, — откликнулся Барди.

Хуги усмехнулся.

— Нам с тобой полагается вино с миджархийских погребов. Судья не заставит себя долго ждать. А теперь помоги мне перевязать его.

 

Предыдущая глава

Следующая глава

error: