3. Казнь Первая

Утро следующего дня выдалось холодным и туманным. Сизое небо в рваных грязных облаках было под стать хмурому серому городу. Даже ярко-желтые флаги по периметру двора судебно-исполнительного крыла выглядели сегодня как-то уныло и пыльно.

Хуги сидел, привалившись к стене, и наблюдал за снующими туда-сюда стражами. В ворота неспешно вкатилась груженая телега, и несколько крепких солдат стали разгружать тюки с провиантом. Никто не заговаривал с Хуги, никто не подсаживался к нему, чтобы пропустить пару сочных и пошлых шуточек или обсудить вчерашние казарменные разборки. Хуги это вполне устраивало, он не любил пустых разговоров и пошлого трепа, впрочем, вовсе не из-за своего высокомерия, как полагали многие. Его действительно мало занимала солдатская романтика и бытовые приключения стражей в рутине службы. Работа была его настоящим и единственным интересом.

Порядок на рабочем месте был гордостью Хуги и предметом обсуждения среди солдат. С педантической точностью были разложены по местам ножи, иглы, кинжалы, топоры, мечи, секаторы, щипцы – целая коллекция оружия и инструментов, идеально вычищенных и наточенных. На полках Хуги, уставленных банками с непонятным, подчас чрезвычайно ядовитым содержимым царила чистота. Оббитые железом стол и кресло для его подопечных были тщательно выдраены, Хуги с ожесточением отдирал кровь и экскременты с мебели до тех пор, пока она не выглядела почти новой. Тазы для сбора отходов сияли чистотой словно тарелки на кухне лорда. На поддержание всего этого порядка уходило почти все свободное время Хуги, за что солдаты называли его странным, помешанным и опасным типом.

Впрочем, друзья на работе у палача были. Кузнец Брунн уважал Хуги за трепетное отношение к оружию и точил ему ножи с той точностью и тщательностью, как тот просил. Хоть Хуги и сам прекрасно мог бы справиться с этой нехитрой для него работой, он все же предоставлял сие важное дело мастеру, приговаривая, что никто лучше него не знает кузнечного ремесла. Слова его были недалеки от правды, а сам кузнец самодовольно и гордо усмехался, слушая похвалы палача, да жал ему руку. Поэтому кузница в судебном крыле была одним из любимых мест Хуги, где они с Брунном могли часами обсуждать кузнечное дело.

Тот, как и страж-дозорный Хлатур, любивший хорошо пошутить и качественно поговорить после плотного ужина, предпочитал не заговаривать о работе Хуги. Хуги, впрочем, их не осуждал, потому как для него не было секретом двойственное отношение к нему и его ремеслу. Его боялись, но высокомерно игнорировали. Уважали, но в то же время презрительно косились. Видели все, но почти никто не мог узнать его в городе. Работа, на которой заменить его не мог никто, мастерство, с которым он выполнял эту работу, – это было и престижно, и мерзко. Он был и богат на привилегии, и презираем обществом одновременно. Он был наделен широкими полномочиями, но прав имел не больше чем раб, не имея возможности подать в отставку, жениться и завести семью с любой понравившейся женщиной, заняться другой работой, освоить новое ремесло.

Как бы то ни было, Хуги от этого не страдал, хоть порой и недоумевал от своего противоречивого положения. Его дружба с Хлатуром была странной, не основанной ни на чем кроме личной симпатии. Они были настолько разными, почти полностью противоположными друг другу, что могло казаться, что им не о чем было поговорить. Однако сумрачный, бледный и холодный Хуги частенько посмеивался над веселыми рассказами загорелого хохотуна, отца шестерых детей, простодушного и общительного дозорного. В свою очередь Хлатур не без интереса слушал размышления Хуги, когда они сидели на северной стене и всматривались в туманную даль, покуривая трубки.

Туман этот наползал с севера, с Черных гор, неприступных, гранитных утесов, вершинами уходящих в густую белесую дымку. Много жутких слухов ходило об этих горах, но самые диковинные предположения любил строить Хуги. Черная гряда плотной стеной обнимала край с севера, оттуда в Гризаман извечно ползли туманы и веяло смрадом. Хуги мечтал разгадать секрет зловещих гор, они казались ему неестественными, странными, словно бы не случайным творением природы, но исполинской стеной, рядом чудовищных зубов, закусивших Гризаман.

Вот и сегодня густой туман стекал с гор, шел по равнинам, гонимый ветром, врывался в городские ворота и переваливался через стены. Он заполнял улицы города, просачивался в дома сквозь двери и окна. Казалось, он забирается прямо в легкие. Хуги кашлянул и плотнее закутался в плащ.

Со стороны казармы донесся монотонный топот и гулкое эхо приказов капитана. Начиналось утреннее построение, которое мало интересовало Хуги, поэтому он неспешно встал, прихватил свой кувшин с молоком и пустую тарелку и нырнул в дверной проем. Пройдя по широкому коридору, он свернул налево и пошел вниз по лестнице. Повеяло привычным подземным холодком. На стенах ярко горели факелы, — охрана неукоснительно соблюдала в верхних коридорах хорошую освещенность, как того требовал Хуги. Он прошел сначала в маленькую комнатушку, сделанную на манер всех прочих камер заключения. Однако обстановка там была куда уютнее – застеленная кровать, стул и стол с большим подсвечником, в углу небольшой платяной шкаф, у стены два стула, на которых аккуратно располагались большие стопки книг. На полу лежала толстая косматая шкура, такая же висела и на стене – всё, что осталось от мастерской отца-скорняка, где с младенчества рос Хуги.

Прихватив со стола увесистую книгу и оставив посуду, Хуги покинул свою спальню. Он направился дальше по коридору в свою каморку, в свой любимый рабочий кабинет. Взяв со стены факел, Хуги прошел в темную комнату и зажег от него свечи в огромном напольном подсвечнике. Яркий свет озарил высокий рабочий стол, полки и стеллажи. Хуги положил книгу на стол и открыл ее на нужном месте. Некоторое время он стоял в глубокой задумчивости, глядя куда-то мимо страниц и слов. Затем он повернулся к полкам и уверенно снял сначала две банки с какими-то сухими порошками, а затем колбу на подставке с подсвечником. Он налил из миски воды в колбу и зажег под ней массивную свечу. Затем Хуги засыпал в колбу с горячей водой сначала один порошок, затем второй. По комнате поползло едкое зловоние, но Хуги сосредоточенно уткнулся в книгу, не обращая внимания на неудобство. Выбрав на полке черный кожаный мешочек, Хуги очень осторожно развязал его, натянув на нос и рот плотный шарф, и маленькой железной ложечкой засыпал в колбу какую-то красно-серую пыль. Жидкость в колбе резко почернела. Хуги убрал свечу и снял остывшую колбу с подставки. Опершись руками на стол, он снова задумчиво принялся изучать книгу.

 

Площадь напротив главного миджархийского крыла постепенно оживлялась. Большое пространство посередине было огорожено деревянной оградой, за которой уже собирался народ, по периметру стояла стража. Над площадью высилась крепостная стена, на самом верху которой располагались дозорные, а на балконе чуть ниже уже приготовили почетное место для миджарха. Народ прибывал и прибывал. Казни, устраиваемые Хуги, собирали огромные толпы, за что миджарх очень благоволил своему палачу и ценил его. Посмотреть на виртуозную работу гризайского истязателя хотели все. Скрупулезное изучение анатомии человека помогало Хуги показать максимум зрелищности и изящества, его уверенные движения вкупе с недюжинной силой были подобны замысловатому танцу. Даже недолгие по продолжительности казни Хуги преподносил как нечто высокое и одухотворенное, побуждая людей неделями судачить и вспоминать подробности.

Близился полдень. Хуги достал из шкафа большой аккуратный сверток и развернул его на кровати. В нем оказалась церемониальная одежда палача, бережно хранимая Хуги, ибо настолько роскошный наряд был у него один.

Облачаясь, Хуги почувствовал себя увереннее, словно лорд, наряжающийся перед приемом гостей. Он надел черные штаны с кожаными вставками на коленях, натянул черные сапоги с узкими голенищами, следом он надел облегающую торс черную куртку, которая так же была украшена на груди кожаной пластиной и вышивкой в виде веревки, окаймляющей воротник. Сверху он набросил объемный плащ, черный с песочным подкладом, застегнув его на груди массивной парной фибулой с цепью. Завершил он свой костюм поясом с тремя кинжалами, который он захватил из рабочего кабинета, да еще чудным головным убором. Это был легкий стальной шлем. Задумывался он как необходимая защита головы палача от отлетающих осколков металла, стекла, дерева или же искр огня, однако со временем он приобрел особое значение и оброс интересными деталями. Между прорезями для глаз спускался наносник в виде стрелы острием вниз, на плечи ложилась прикрепленная к шлему длинная бармица из черной кожи. На макушке же застыли стальные языки пламени, словно гребень дракона сбегавшие на затылок. Поистине, облик палача был сродни облику богатого рыцаря, но своим видом внушал он приговоренным не восхищение, а ужас.

Хуги вышел в коридор, добрался до капитана стражи казематов, который уже поджидал его, и приказал ему собрать весь состав. Тринадцать человек тут же явились, окружив Хуги, как он того требовал.

— Вы четверо идете со мной вниз, — говорил Хуги, указывая на солдат, — ты, Мёрд, остаешься за главного здесь наверху, как и всегда. Барди, иди в каморку за реквизитом. Двинешься за нами следом, выйдешь на лестницу только после того как мы поднимемся выше, пойдешь на расстоянии десяти шагов от нас. Вы двое идите сейчас на площадь, разведите в жаровне огонь, поддерживайте. Остальные заступают на пост. Всем всё ясно?

— Всё ясно, — ответил за всех капитан Мёрд, и, обращаясь к остальным, крикнул, – по местам!

Хуги в сопровождении четырёх стражей направился вниз по лестнице в еще более холодное и жуткое место – к камерам заключения. Спустившись, они прошли по темному коридору, очень редко и тускло освещенному почти прогоревшими факелами, и остановились у камеры, ничем не отличавшейся от других.

Один из стражей отпер дверь, второй зашел внутрь с зажженным факелом и вставил его в кольцо на стене. Хуги прошел в камеру и взглянул на узника. Это был мужчина, некогда крепкий и статный, ныне исхудавший и осунувшийся. Он сидел на куче соломы, прислонившись к стене. Рядом валялась пустая железная миска. В углу было несколько отверстий в полу для отправления естественных нужд. Хуги приказал солдату покинуть камеру и закрыть дверь. Узник приподнял голову, и Хуги с удивлением обнаружил, что тот смотрит на палача спокойно и с некоторым интересом.

— Стало быть, ты и есть мой убийца? Точнее главный над всеми тутошними убийцами? – проговорил он. – Выглядишь ты скорее как жених, а не палач.

Хуги изумленно приподнял брови. Никогда еще приговоренные к смертной казни не заговаривали с ним вот так запросто, словно в таверне за бутылкой вина. Обычно узники, осознающие приближающуюся смерть, смерть от руки человека в дорогих одеждах, блистающего серебром и оружием, впадали в совершенную прострацию. Отвечали невпопад, не осознавая сказанного, пребывая в высочайшем напряжении. Их чувства были сродни рассеянной тревоге во время падения с высокой скалы, когда есть слабая надежда на стог сена внизу. Отрешенность, покорность и полное безволие обычно полностью поглощали их и застилали глаза плотной пеленой. Лишь на самой казни некоторые начинали истово молиться или кричать, но многие принимали участь покорно, словно находясь где-то далеко за пределами Гризая.

— Пора, — ответил Хуги то, что должен был отвечать.

— Пора, значит, — узник хрипло вздохнул. – Как скажешь, господин палач, пора значит пора. Только мне бы хотелось в качестве последнего желания перед смертью поговорить хоть с кем-нибудь, да хоть с тобой. Меня зовут Ризан Тидрек. А как твое имя?

— У приговоренных нет последней воли, Тидрек, — ответил Хуги и присел на корточки рядом с узником. – Но поговорить с тобой мне и так нужно.

Тидрек улыбнулся. Хуги никак не мог понять, что кроется за этой улыбкой – вера в спасение, сумасшествие, а может быть издевка? Он достал из кармана колбу с черной жидкостью и откупорил ее.

— Это ты выпьешь сейчас.

— Что это? – настал черед узника удивляться. — Неужели яд?

— Нет, это не яд. Когда ты выпьешь это, твое тело выше пояса застынет и на время перестанет отвечать тебе. Ты не будешь чувствовать, как вздымается от дыхания грудь, живот твой одеревенеет. Ты оцепенеешь, не сможешь говорить и кричать. И что самое важное – боль твоя не будет так ужасна, как могла быть. Пей!

— Зачем ты мне это даешь? – узник ошеломленно уставился на Хуги. – Это какое-то новое средство в твоем арсенале палача?

— Твоя мать приходила ко мне. Она заплатила мне за это. Пей, ты избежишь мучений, и смерть твоя будет быстрой.

— Быстрой? В пляске смерти? – узник горько усмехнулся. При упоминании матери глаза его увлажнились. – Как ты можешь это гарантировать?

Вместо ответа Хуги отодвинул плащ и указал на пояс с тремя кинжалами.

— Я сделаю все от меня зависящее. Я не вправе смягчать приговор или миловать. Но не думаю, что это смягчение приговора. Ведь от тебя потребуется одна очень тяжелая и страшная работа.

— Какая? – хрипло спросил Тидрек.

— Танцевать.

Тидрек дрожащей рукой взял колбу и сразу же залпом выпил черную жидкость. Его затрясло. Он попробовал встать, но сразу же упал. Тело била крупная дрожь, на губах выступила пена. Из его покрасневших глаз полились ручьем слезы. Руки задрожали, голова подбородком врезалась в грудь. Тидрек громко захрипел и затих. Хуги быстро сунул колбу в карман.

В камеру вбежал страж.

— Что с ним? – спросил он, запрокинув голову узника за волосы.

— Помутился рассудком, — спокойно ответил Хуги, — из-за своего безумия он потерял связную речь, впал в забытье. Но, думаю, он сможет идти.

— Совсем свихнулся, — страж встряхнул приговоренного, и тот страшно захрипел, с ненавистью уставившись на него, — ну так оно и понятно, я бы тоже умом тронулся, если бы ожидал такой казни. Придется раздевать его самому.

С этими словами страж стал стягивать с Тидрека куртку. По закону обувь и верхняя одежда всех казненных вместе с содержимым полностью переходили в пользование палача. Куртку страж положил тут же на солому. После этого он отпер замок и снял с голени узника оковы, цепью прикрепленные к полу. Он поднял Тидрека на ноги. Тот стоял, сильно пошатываясь, словно в стельку пьяный посетитель пивной. Страж оглядел его с ног до головы, после чего связал ему спереди руки.

— Выходим, — громко сказал Хуги.

Второй страж распахнул дверь, и узника повели на казнь.

Всё было так, как спланировал Хуги. Он шел впереди, сразу за ним следовали двое стражей. Двое других солдат замыкали шествие, а перед ними шел, заплетаясь ногами, босой Тидрек.

Вскоре на верхнем этаже к ним присоединился Барди, которому Хуги особенно доверял и поручал важнейшие детали, и зачастую именно Барди был подручным Хуги при долгих пытках и сложных казнях. Он шел чуть поодаль, в руках нес большой сверток, покрытый сверху белой тканью. Шествие поднялось из казематов и вступило в коридор, в котором недвижимо стоял караул. Шли они долго. Опоясывающий всю миджархию коридор внизу крепостной стены постепенно вывел их во двор, полный стражи.

Хуги остановился у самых ворот. Немного постояв, он поднял руку, и солдаты принялись раскрывать обе створки. Хуги уверенно вышел на площадь. Толпа взревела, увидев блистательного палача и несчастную полуголую жертву, ковыляющую за ним. Поднялся невообразимый шум. Люди хлопали в ладоши и свистели.

Хуги, Барди и Тидрек, окруженный стражами, подошли к большому деревянному столу, прямо преграждающему их путь. Справа от них находилась высокая трибуна на площадке, где по периметру стояли несколько стражей, а в центре — Боргар и высокий тощий человек в черной одежде, украшенной узорами из белых веревок. Это был судья Секаж, который прибыл для оглашения приговора. Дождавшись, когда толпа утихнет, Секаж обратил свое длинное рябое лицо в сторону Тидрека и быстро, громко огласил приговор:

— Ризан Тидрек, за убийство стража покоя с нарочитой жестокостью вы приговариваетесь к смертной казни без права на облегчение страданий. Смертная казнь будет проведена палачом при свидетелях, коим может стать любой желающий, в виде представления «пляска смерти». У меня всё, — добавил он в сторону Боргара и быстро удалился.

Боргар с улыбкой кивнул ему вслед и громко прокричал, обращаясь к толпе:

— Светлые дети Павшего бога! Сегодня один из нас присоединится к Богу, пав в его объятия. Чем, спросите вы, заслужил он подобную милость? Я вам отвечу. Когда гиеноголовый Хундур затмил своим кровавым заревом небесный звездный лес, светлый Бог Арбар, крылатый медведь, вышел к нему навстречу с распростертыми объятиями. Расправив руки, шел он на Хундура, не обращая внимания на его могучие лапы с гигантскими когтями, на его наводящие ужас красные крылья, с которых беспрерывно капала кровь, на его злобно скалящуюся морду гиены. Он обнял Хундура и крепко сжал в объятиях. Хундур рычал и извивался, разрывал когтями плоть Арбара, бил его крыльями, впивался острейшими зубами в его шею. Но светлый Арбар держал его, не обращая внимания на лютую злобу и попытки освободиться. Не размыкая объятий, молча сносил он ужасные муки от ран, которые наносил ему Хундур. И вот, наконец, пёс ослаб и обмяк в его руках. Обессиленное тело его рухнуло к ногам светлого Бога Арбара. Тяжело дыша, изрек Хундур: «Объятия твои, Арбар, освободили меня. Ибо в них – сила мира и любви. Гнев же мой тщетен и смешон. Я покидаю твой звездный лес. Отныне моё время – кровавый закат». Гиеноголовый Хундур улетел, обретя покой у ног своей матери Красной Аст.

Чем же еще смирить безудержный гнев и безумие этого человека как не объятиями великого Павшего бога? Он заслужит покой, как и все мы. И мы здесь чтобы помочь ему. Через муки и страдания обрести вечный покой, смирение и раскаяние.

Пока Боргар говорил, Барди положил сверток на стол и развернул его. Он извлек оттуда длинные отрезы светлой ткани и бутылку с темной жидкостью – это было масло. Хуги оценивающе взглянул на Тидрека. Тот стоял в странной позе, ссутулившись, глаза его помутнели, из приоткрытого рта сочилась слюна, он тяжело, с присвистом дышал. Хуги подошел к столу и начал поливать ткань маслом из бутылки.

— Это масло горит очень медленно, — тихо сказал Хуги приговоренному, в то время как речь Боргара громогласно разносилась над площадью. – Пока пылает ткань, у тебя будет время избежать сильной боли. Потом руки твои начнут обугливаться, и это принесет тебе страдания, однако живот, грудь, спина, лицо останутся бесчувственными, — Хуги подошел к Тидреку и начал плотно оборачивать промасленной тканью его торс, руки, шею, голову. – Но запомни – как только тебя охватит огонь, ты должен будешь танцевать. Прыгай, бегай, как можешь. Если люди не увидят твой танец, мне придется здесь же содрать с тебя кожу. Поэтому ты должен танцевать, хотя бы ради своей матери.

Неподалеку стояли двое стражей, поддерживающих огонь в жаровне, из которой торчал рукоятью деревянный факел. Боргар замолчал, а Хуги закончил обматывать Тидрека. Толпа за ограждением тревожно зашелестела в предвкушении зрелища.

Хуги торжественно принял у стражей горящий факел, схватил Тидрека за кусок ткани и повел на середину площади. Палач высоко воздел факел над головой, и народ взревел, приветствуя своего главного церемониймейстера. Хуги отошел от Тидрека и воздел факел в другую сторону. Люди махали шапками и хлопали блистательной фигуре в плаще и сияющем на солнце шлеме. Рядом с завернутым в белое приговоренным, Хуги в черных одеждах выглядел особенно устрашающе и возвышенно, подобно самой смерти.

Хуги обернулся к воротам и глянул наверх, где располагалась ложа миджарха. И тот был уже на своем месте. Это был старик, сухой и бесстрастный, укутанный в белую мантию до самого горла, словно спросонья вышел он в одеяле на балкон. Чуть заметно он кивнул Хуги. Тот махнул левой рукой, и музыканты, расположившиеся рядом с трибуной, за которой выступал Боргар, заиграли бодрую, но жутковатую мелодию. Мощно бил барабан, жалобно пищали скрипки, флейты сипели, словно умирающие жаворонки. Хуги подошел к Тидреку и несколько раз поднес факел к пропитанной маслом ткани.

Приговоренный загорелся. Огонь охватил его всего выше пояса. Теперь Тидрек сам напоминал факел. Сначала он отступил на несколько шагов, потом отшатнулся в сторону и схватился пылающими руками за голову. Затем он начал степенный танец, вышагивая, словно в паре с невидимой девушкой. Он кружился и кланялся ей, воздевал руки, словно указывая на небо, падал на колени, словно умоляя о прощении. Сокрушенно закрывал он огненными ладонями охваченное пламенем лицо, качал головой и кружился, словно грациозный огненный демон.

Люди в немом изумлении смотрели на его танец. Музыканты, раскрыв рты, опустили инструменты, лишь барабан бил и бил монотонно и ритмично, словно стук огромного сердца. Тидрек принялся ходить кругами, боком, пятился задом, делал все, что мог, чтобы не стоять на месте. Его затрясло, он принялся исступленно дергаться, словно в припадке. Бинты пылали, прилипнув к коже, и плоть его начала прогорать, оставляя ужасные ожоги. Он дымился и трясся, хватая себя за запястья и не издавая ни звука, и людям начало казаться, что он исполняет какой-то иной жуткий танец.

Хуги, бродивший неподалеку от него, неспешно завел руку за спину и нащупал небольшой кинжал. В воздухе блеснула искра – и Тидрек, изящно развернувшись от удара в своем последнем па, упал посреди площади, завершив навеки свой танец. Кинжал вонзился ему в затылок.

Народ охнул. На площади повисла тишина. Хуги медленно направился к казненному. Наклонившись над обгоревшим трупом, он кивнул. Боргар воздел руки к небу и возвестил:

— Он пал в объятия Бога! Возрадуемся же за обласканного божьей милостью!

Толпа согласно загудела, приклоняя свои головы руками за затылки. Хуги вынул из тела кинжал и сделал знак стражам, которые очень быстро обернули труп серой тканью и унесли. Так Ризан Тидрек был казнен за убийство.

 

Барди принес из камеры одежду и обувь Тидрека и застал Хуги в глубокой задумчивости. На столе лежал труп казненного, прикрытый серой ветошью. Хуги собирался вскрыть его, но отчего-то работа не просилась сегодня в руки. Он сидел, развалившись, возле маленького столика и потягивал вино, которое прислал миджарх. На него накатывал один из нечастых приступов ненависти к одиночеству, когда ему особенно хотелось с кем-нибудь поговорить, все равно о чем, лишь бы этот человек был живым и умел мало-мальски изъясняться.

Барди аккуратно положил вещи рядом с их бывшим хозяином. Он взглянул на Хуги, тот молча протянул ему бутылку. Барди взял у стены стул и сел напротив. Он немного отпил и вернул бутылку Хуги. Это был скромный и тихий солдат, уважавший старших и все свободное время проводивший с семьей. Его жена была очень религиозна, а Барди податлив и уступчив, что породило идеальный брачный союз, в котором жена имела власть над мужем, а муж при этом видел в ней некие черты, что забавляли его, и украдкой посмеивался над сварливыми отповедями супруги. Тихий стражник тихого места любил петь и разговаривать о городской жизни. Он был молод и выглядел сущим юнцом — короткие растрепанные каштановые волосы, пробивающаяся клочками редкая борода, которая все никак не хотела расти как надо. Штаны были аккуратно заправлены в сапоги, куртка застегнута и вычищена, голени и запястья были старательно и ровно обмотаны скрещенными веревками. На ремне, который выглядел как новый, крепились ножны, в которых был, конечно же, заточенный и чистый кинжал.

Бутылка снова перешла к Барди.

— А вино-то недурное, правда, мастер Миркур?

— Да, в этот раз на вино миджарх не поскупился, — ответил Хуги, в свою очередь отхлебнув из горлышка. – А вот с серебром что-то пожадничал.

— Наши уже прикончили все, что им прислали, — рассмеялся Барди, — я и с ними немного выпил. Но оно им нужнее, чем мне, в общем-то, пущай пьют.

Хуги искоса посмотрел на стража.

— Да ты кремень, Барди, такого матерого рубаку еще поискать.

— Я-то? Нет, я не рубака, — рассмеялся Барди. – Но вы же знаете, я, в общем-то, лучше спою, чем выбранюсь.

— Ну, спой что-нибудь, — предложил Хуги.

— Прямо здесь, при этом? – Барди кивнул на труп.

— Он уже свое отплясал, не волнуйся, тебя он не услышит, — ответил Хуги и, устраиваясь поудобнее, забросил ноги на стоящую тут же новенькую плаху.

Барди тоже забросил ноги на деревянный ящик у столика. Хуги достал из-под стула еще одну бутылку, уже початую он протянул Барди. Барди сделал хороший глоток и запел.

 

За Черные горы орел полетел.

Прорваться желал сквозь туманный предел.

Он несся, гонимый тучами стрел.

За Черные горы орел полетел.

 

И бился крылами о скалы во тьме

Стремился к заснеженной горной кайме —

Не смог он найти ни вершин, ни корней.

И тщетно кружил он в туманной зиме.

 

Где снежные пики гор ледяных?

Не видно за серыми тучами их.

Средь скал неприступных и вздохов немых

Взывающий голос надежды утих.

 

За Черные горы орел полетел.

Преодолеть туманный предел.

Назад не воротится бурый пострел.

Летит вслед за ним тысяча стрел.

 

Взлетел высоко, долететь не сумел.

И пусть был орел тот и весел, и смел,

И пусть не страдал он и не постарел —

Напрасно желал изменить свой удел.

 

Тщетен полет в небеса из глубин,

Ведь Бог не летает у снежных вершин,

И ждет под горой в темноте он один

Склоненных в едином почтении спин.

 

Подножье зовем мы домом своим.

Не летать нам орлами к столпам мировым.

И не покорить горы людям живым

Подножье зовите вы домом своим.

 

— Недурно! – Хуги несколько раз хлопнул в ладоши и протянул свою бутылку навстречу Барди, бутылки гулко звякнули. – Какой веселый, однако, у тебя репертуар, Барди.

— Я знаю много песен, просто когда настроение такое… — Барди вздохнул, — тяжелый выдался день, в общем-то. Только песни про Черные горы и лезут в голову.

— А как ты сам думаешь, почему у Черных гор никогда не видно вершин? – неожиданно спросил Хуги.

— Такие высокие они, горы эти, что и не видать где кончаются. Упираются в самый звездный лес. Да и на что там смотреть-то, — отмахнулся Барди, — да смотреть-то и не на что, в общем-то.

— А знаешь ли ты, что отправиться к Черным горам и узнать наконец-то, что же за ними скрывается — мое давнее и страстное желание? – Хуги набил свою трубку и протянул мешочек с табаком Барди.

— Не знал. Но думаю, в общем-то, что это одно из желаний, которые только лишь издалека и желаются. Не собираетесь же вы, в самом деле…

— Кто знает, — протянул Хуги, выпуская вверх дым. – Кто знает.

— Если вдруг надумаете бросить службу и бежать в горы, не забудьте предупредить меня. Я, в общем-то, буду прикрывать вас, сколько смогу, — весело сказал Барди.

— Спасибо и на этом, — оскалился Хуги, зажав трубку зубами. Он встал и подошел к столу, куда Барди положил вещи казненного. Осмотрев обувь, Хуги отложил пару сапог в сторону. – Сапоги не моего размера, тесноваты будут, думаю, что тебе они как раз в пору, бери. Куртка ничего, сгодится, прошита как следует, неплохая кожанка.

Барди принялся примерять сапоги. Внезапно в дверь бодро постучали. На пороге стоял страж покоя в сюрко песочного цвета – караул верхних этажей.

— Миркур, тебя в лечебницу требуют срочно, прямо сейчас. Главный целитель Легур и лекарь Пазеро.

Хуги приподнял брови.

— Компания собралась не самая приятная, — бросил он на ходу, хватая со стула свой короткий плащ, — а раз зовут меня, то и дела у них хуже некуда.

 

Лица собравшихся в лазарете и впрямь были озадаченными. Присутствие главного целителя могло свидетельствовать лишь о том, что ситуация произошла необычная и возможно затрагивала интересы миджархии. Айло Легур был не просто личным врачом миджарха, но и врачом, контролирующим любые попытки лечить людей во всем городе. Он умело разделял свое поприще со священниками, маневрируя между сохранением мира на политической арене города и собственной выгодой. Высокий, строгий, темноволосый, — молодой доктор был безбородым и имел приятные черты лица. Имел он дотошный характер и не терпел ни в чем небрежности. Он неизменно был облачен в длинную темную котту, из-под которой виднелись узкие красные рукава, — слуги и солдаты звали его между собой Хундуром за сходство с краснокрылым богом заката. В противовес ему Пазеро — лекарь в лазарете для солдат, — был приземист и седовлас, очень спокоен и отзывчив, и ко всему прочему был священником, что позволило ему занять весьма удобное положение, удовлетворив при этом все стороны – и храм, и гильдию лекарей. Но синих ряс он не носил, предпочитал простую рубаху и объемные штаны горчичного цвета.

Пазеро стоял, прислонившись к высокому столу и скрестив руки на груди. Он исподлобья взглянул на вошедшего Хуги и жестом пригласил его пройти к столу.

— Добрый вечер, мастер Миркур. Прежде всего, хотел бы поздравить вас с сегодняшним выступлением, о котором будут говорить еще долгие лета. Надеюсь, мы не оторвали вас от празднования? – Пазеро посмотрел в красноватое от вина лицо Хуги.

— Не беспокойтесь, отрывать было особо не от чего.

Хуги подошел к столу и увидел, что на нем лежит тело некогда крепкого молодого детины, ростом не менее 5 локтей. На теле не было заметно никаких увечий, ранений или синяков, на румяном лице покойника застыла слабая усмешка.

— Спит что ли, — хмыкнул Хуги.

— Прекращайте свои злобные шутки, Миркур, — процедил Легур. Он стоял у окна, опустив голову и упершись руками в подоконник. – Вы здесь не за этим.

Хуги приклонил голову.

— Главный целитель.

— Этот труп найден на улице, — сказал Пазеро, попутно демонстрируя Хуги руки покойника, — и на нем нет никаких повреждений, то есть совершенно никаких. От чего он умер, узнать не удается. Некоторые виды яда мы исключили. Никаких следов удара или скрытой раны, нет ни единого кровоподтека, нет следов борьбы, удушья. Ничего нет.

— Почему же вы принесли труп сюда, в лазарет для солдат, а не в городскую покойницкую для опознания? – поинтересовался Хуги.

— Нам известно кто он, — ответил Легур, обойдя стол с другой стороны, — это господин Бонвенон, аптекарь с улицы Лестниц, точнее новоявленный аптекарь, его отец скончался в прошлом году — упал с одной из тех самых лестниц и сломал шею.

— Полагаю, смерть отца и сына не имеет ничего общего, — усмехнулся Хуги. – Но почему вы принесли его сюда, а не в госпиталь Красной Аст?

— Нам нужно узнать причину его смерти, а в госпитале нет необходимых условий для этого… — пробормотал Пазеро.

— Нам необходимо его вскрыть, — устало закончил Легур.

— И об этом вы решили попросить меня? – удивился Хуги. – Но я не врач, не лекарь, даже не священник. Мне и приближаться-то к лечебнице не стоит.

— Вот именно, — сказал Легур. – Чтобы вскрыть труп в лечебнице, пусть даже и в госпитале Красной Аст, где лежат одни отбросы, не говоря уж о Синем госпитале, нужно соблюсти очень долгий процесс одобрения от миджархии, светлых братьев и гильдии лекарей. И скорее всего, после долгого ковыряния в биографии этого юноши, во вскрытии откажут. Он не знатен, не известен, его смерть едва ли вообще заметили в городе. К тому же вскрытия настолько не одобряются светлыми братьями наших храмов, что будь этот человек хоть самим миджархом, получить разрешение и то было бы очень тяжело.

— У вас, мастер Миркур, есть все права на вскрытие безо всяких согласований! – воскликнул Пазеро.

— Только вот я вскрываю лишь казненных, — уточнил Хуги. – Лишь после казни тела отданы в мое распоряжение и делаю я с ними что хочу. А этого молодца, насколько мне помнится, я ни разу в жизни не казнил.

— Миркур! – Легур побагровел. – Вы, возможно, не совсем понимаете, что это моя личная просьба, а моя просьба должна отчеканиться в вашей голове как приказ.

Хуги удивленно посмотрел на Легура, обычно спокойного и подчеркнуто вежливого, и слегка склонил голову.

— Я, разумеется, согласен помочь вам, господин главный целитель. Вы можете перенести тело ко мне вниз прямо сейчас. Конечно, я хотел бы надеяться, что нас не заметят, иначе всё это будет трудно объяснить миджарху. И мне нужно немного времени, у меня стол занят клиентом…

— И это отлично, — перебил его Легур, вновь повернувшись к окну. – Сегодня была казнь, и никто не удивится тому, что вы снова ковыряетесь в своей каморке, потроша очередного «клиента». Ступайте вниз, отошлите всю стражу в зал собраний, я уже приказал доставить туда бочонок первоклассного вина. Пусть как следует отпразднуют ваш триумф. И будьте добры — очистите стол для господина Бонвенона.

Пазеро засуетился.

— Я собрал всё, что нам может понадобиться в этот футляр, держите, — он всучил Хуги увесистую кожаную сумку, — ах да, захватите с собой, пожалуйста, одежду покойного Бонвенона, здесь ее нельзя оставлять, заберите ее себе. Мы проследуем за вами как можно скорее.

Хуги практически вытолкали в коридор. Пазеро высунулся за двери лечебницы и тихонько подозвал стража, который привел Хуги.

Хуги медленно побрел вниз. Он размышлял, какая невероятная срочность могла заставить Легура броситься на расследование смерти молодого Бонвенона. Доктор был так взволнован и озабочен. Так смущен. Всего лишь какой-то аптекарь… Но это мог быть его друг или родственник, брат, например. Хотя даже и не родственник, а возможно… Хуги хмыкнул. Однополые любовники были в городе редкостью, но только лишь потому, что тщательно скрывались, остро порицаемые как храмом, так и миджархией, и карались вплоть до тюрьмы и казни. Вполне удовлетворившись своей догадкой, Хуги бросил взгляд на вещи покойного, и застыл посреди дороги. В руках, помимо каких-то самых обычных штанов и куртки с рубахой, он держал свою собственную старую шляпу.

Мгновенно вспомнилось ему, как шел он к Боргару той ночью, как наткнулся на человека неподвижного, словно покойник или мертвецкий пьяница. Как одолжил у него вполне приличный картуз. Как сам с собой потом поспорил, пьян он или мертв, да проверять не стал.

 

Предыдущая глава

Следующая глава

error: