9. Благородные деяния

Молодой человек, восставший против тирании своего отца-миджарха и его клерикального суда, был внешне спокоен и приветлив, но таил в себе хладнокровие и непоколебимость, которые и вели его по трудному пути противления всему, что было ценно и дорого его семье. Рано начал понимать он людское притворство и двусмысленность речей, оттого в душе его годами назревал гнев, щедро питаемый разного рода бесчестьем и жестокостью окружения. Юный Гладиус Аспин был задумчив и сосредоточен, и многие считали это слабостью, не подозревая, сколь мощна и опасна была ярость, что в нем клокотала, и сколь удивительным самообладанием он сдерживал ее.

Он созерцал прекрасное – свой дивный город, наполненный солнцем и детским смехом, свой народ, приятный обликом, море, пески и скалы – горячие, таинственные, манящие его, как любого мальчишку, на поиски приключений.

Любил он, забравшись на скалы, читать легенды о древнем городе Бариле и жителях его – могучих, мудрых и справедливых. И глядя издали на стены Флавона, воображал он, что это и есть Барил – край процветающий, мирный и величественный, а он, Глэзи – правитель его, просвещенный, рассудительный и бесстрашный.

Мечталось ему возвеличить Флавон, сделать народ в нем счастливым и целеустремлённым. Читал он строки о том, как барилцы не знали хворей и нужды, постигали науки и стремились к общему благосостоянию, когда любой человек всякого рода занятий знал и умел то, что приносило пользу обществу и давало и личное благо. И жаждал того же для флавонского народа.

С восторгом поведал Глэзи свои планы отцу и его окружению, долгие речи держал перед ними, вдохновенно убеждал в преимуществах своих возвышенных идей. Но не нашел отклика ни в чьем сердце. Лишь снисходительные взгляды и надменные усмешки были ответом ему. Правитель Флавона приголубил сына и не оскорблял его воззрений. Однако с той поры приказал мальчику присутствовать на каждой казни, пытках и наказаниях в округе. Юному Глэзи приходилось бывать на судах, посещать те окрестности Флавона, где лицезрел он нищету и убогость крассаражского крестьянства, где люди были хищны и невежественны. Присутствовал он на каждой проповеди, где священники возвещали о том, что барилцы были не людьми, но богами. Возмущен и ошеломлен был мальчик жестокостью и разрухой, что царила в его краю.

И сказал отец сыну такие слова: Взгляни, Гладиус, на народ свой, что ты видишь? Это люди, недостойные тех благ, о которых ты поведал. Они глупы и жестоки, они жаждут лишь еды и плотских утех. Они не боги, но ничтожные смертные, стадо твое, а ты – пастырь их. Не поймут и не примут они блага твои, не оценят любящей руки, что дает им свободу – отгрызут ее, ибо они безрассудней самого дикого зверя. Государство людей зиждется лишь на могучих кулаках, вбивающих гвозди в фундамент общества. Помни, сын мой, — лишь кровью питается почва, на которой взрастает незыблемый народ. Лишь твердость духа и безжалостность могут удерживать диких зверей в их клетях – ибо не разумеют они добра и сострадания. Лишь сила твоя и жестокосердие способны изменить Флавон, возвысить его. Лишь кровь смоет пороки общества.

Кивнул Глэзи Аспин ему в ответ. Ярко загорелись его глаза. Лишь кровь смоет пороки общества. Запомнил он слова отца и сделал девизом своим.

Истреблению своих родственников и свиты посвятил он многие месяцы, тщательно готовясь и планируя задуманное. У молодого наследника было лишь несколько сторонников, но фигуры то были не самые последние в городе. Сам же Глэзи привлекал внимание и быстро располагал к себе. Он переиначивал свои речи и искал подход ко всем, кто мог быть ему полезен. Посему довольно скоро репутация и влияние его при дворе достигли небывалых прежде высот.

Неукоснительно посещал он казни и сожжения, где сердечно приветствовал священников, рукоплескал судьям и палачам. Привечал у себя самых гнусных лордов, купающихся в роскоши и удовольствиях. Все они были без ума от наследника, столь расположенного к их персонам, и наперебой льнули к нему в поисках милостей и выгоды.

Лишь кровь смоет пороки общества. И Аспин начал убивать. Служителей десяти слез он отравил первыми и приказал сбросить их тела с крепостной стены в море. Одновременно с этим приказал он собрать гигантский костер и пошвырять туда всех самых уважаемых священников Флавона. Там же были казнены многие военачальники, заколоты и обезглавлены палачи. Были зарезаны лорды в своих миджархийских покоях.

Самого миджарха Аспин заколол лично, что, впрочем, сразу сделало правителем его самого, и, исполненный уважения к древнему закону, старый миджарх благословил перед смертью сына на долгое правление. В ответ Аспин перерезал отцу горло и покинул его покои.

Народ флавонский пришел в смятение. В ужасе наблюдали люди за расправами, со страхом и трепетом следили, как строился новый порядок. И не принимали его. Видя, что новый миджарх не пытался возвыситься над ними, отгородиться от них, но спокойно разъезжал среди народа безо всякой охраны, принялись глумиться они над ним и унижать его. Был он осмеян и побит. Без всякого уважения  люди принялись поносить и оскорблять его, громить и уничтожать все то, что он давал им.

Гладиус Аспин был опечален и удивлен. Не выйдет нового Барила на земле флавонской. Но что же сделал я не так? Омыл я кровью все пороки общества, чтобы выстроить новый фундамент. Я начал давать людям блага, я даю им знания и пищу. Я строю им кров. Но почему же они недовольны? Почему горюют о своих палачах и монахах, словно удавил я не угнетателей их, но членов семей?

Неспокойной стала жизнь во Флавоне и город загорелся. Флавонцы бушевали, но Аспин сдерживал армию, лишь изредка отвечая на выпады повстанческого движения.

В конце концов, возглавив своих сторонников, Глэзи Аспин навсегда покинул Флавон. Он провозгласил себя командиром и повел людей к границе Крассаражии – Мертвому лесу. Старый замок его прадеда был разрушен еще небуланскими армадами в эпоху Войны миджархов. И именно на этом месте вокруг восстановленного замка разросся город Скоггур. Молодой командир знал, что на территориях, принадлежащих ему по закону, он может расселить столько народа, сколько ему вздумается.

От помощи со стороны Бейге – крассаражской столицы – он отказался и не явился туда, заочно объявив себя правителем Скоггура. Миджарх Бейге был взволнован положением дел во Флавоне и вывел в Змеиную бухту внушительный флот, дабы защитить ее от нападений пиратов. Без согласия Аспина не мог он ввести войска в город и посему лишь наблюдал, как зажил Флавон, лишившийся правителя.

Глэзи Аспин же отправился в долгий и опасный поход на поиски древнего города Барила, что расположен на краю Бездны, ради которой зажигались костры и сгорали заживо люди, ради которой его народ тонул в собственном кровавом благочестии.

 

 

Аспин внимательно рассматривал медальон у окна. Джокул стоял у него за спиной и тоже удивленно разглядывал находку.

— Необычная история, Рифис. Это было, пожалуй, самым странным самоубийством из всех возможных. А еще интереснее — этот предмет, который нашел Вазис. Ты видишь, Джеки, на что это похоже? Узнаешь ли ты эти символы?

— Я думал, мне показалось, — отозвался Джокул. — Неужели эта монетка — ключ от той пещеры, из-за которой мы чуть не подохли в том проклятом лесу? Точь в точь по размеру.

— Склонен думать, что так и есть. Символы те самые. Я их и зарисовал, и запомнил. Вазис сослужил добрую службу, недаром я прихватил его из того самого проклятого тобой леса.

Аспин подошел к Рифис и с улыбкой сказал:

— Благодарю тебя, Рифис, за эту находку. Хотел бы я знать, кем был тот человек в белом, ведь он оставил после себя нечто очень важное.

— Но что же это?

— Возможно, это ключ от Бездны, — Аспин усмехнулся, заметив, как расширились и заблестели глаза Рифис. – Иногда одна маленькая монетка может изменить ход истории, и надеюсь, так и будет.

Он протянул ей свою ладонь и крепко пожал руку.

— Мы с Валли полмира объездили в поисках ответов и подсказок как можно преодолеть Черные горы. И теперь этот счастливый случай подарил нам надежду. Все благодаря тебе, и я хочу, чтобы отныне ты сопровождала меня на выездах в составе личной охраны.

— Это честь для меня, командир, — выдохнула Рифис, сотрясая руку Аспина.

— Честь? Я бы выразился наоборот, — рассмеялся Джокул. – Влипла ты, и если ты не отменный стрелок, то я тебе не завидую. Ибо выезды Аспина всегда ведут к чему-нибудь грандиозному и опасному.

— Ее взял к себе Хирунд, — Аспин многозначительно взглянул на него.

— Вот как? Летучая Рыба? – поразился тот. – Этот чванливый дед может мухе крыло отстрелить на всем скаку. И обычно новобранцев не жалует, а женщин тем более.

— Мы поладили, — усмехнулась Рифис. – Полагаю, он увидел во мне способности.

— Неужели? — усмехнулся Джокул. — Ну-ка!

С этими словами он швырнул в открытое окно большую деревянную кружку. В мгновение ока Рифис навела прицел и выстрелила. Стрела фыркнула, раздался стук. Выглянув в окно, все увидели, что кружка болтается ручкой на стреле, которая вонзилась в стену конюшни в двух шагах от конюха, застывшего с хлебом в зубах да кувшином молока в руках. Аспин рассмеялся и похлопал Рифис по плечу.

— Вижу, — протянул Джокул, — Хирунд не прогадал. А ты, Глэзи, тем более. Если Рифис освоит стрельбу в движении, станет настоящим конным мастером-стрелком, то это уже для нас будет честью видеть ее среди своих людей.

Он так же пожал ей руку, одарив своей несравненной широкой улыбкой. Рифис не верила своему счастью, слушая похвалы обоих командиров. Суровый Хирунд обычно лишь кивал, когда был доволен ее работой. Меткость ее не была заслугой долгих и упорных тренировок, на которые у нее никогда прежде не было времени, — скорее то был природный дар, сдобренный решимостью да толикой удачи. Поэтому опытный стрелок нещадно гонял ее, заставлял тренировать тело наравне с мужчинами, поднимать тяжести, носить на макушке камни, сотни раз за день пробивать мишени, вступать в рукопашную. Он неуклонно формировал из ее таланта настоящее мастерство, однако так же упорно именовал ее «мешком муки», чем приводил Рифис в бешенство. Серьезные нагрузки изматывали ее, к концу дня она едва ли могла шевелиться, изнуренная тренировками, побитая в единоборстве другими учениками Хирунда или им самим. Тот словно ждал, что в один прекрасный день она не явится на стрельбище, но каждое утро Рифис упорно приходила на площадку.

Назначение в личную охрану командира означало двойное жалование, но не это столь окрыляло Рифис, которая со всех ног спешила к своему капитану. Видел бы сейчас ее Ризан. Знал бы он, что его благочестивая жена-хозяйка служит у молодого командира, основателя новых городов, путешественника и скандально известного беглого миджарха. Что он готов доверить ей свою жизнь и разделить с ней важнейшую миссию, открытие, способное изменить весь мир.

Хирунд выслушал новость о назначении Рифис без восторгов.

— За какие заслуги? – изрек он, взирая на нее сверху вниз. Рифис не захотелось рассказывать ему о монете, но и расписывать свои достоинства показалось ей глупым бахвальством. Она пробормотала что-то о меткости и скорости, на что Хирунд лишь презрительно фыркнул.

— Меткость? Какой ему толк от твоей меткости? В первом же бою ты обделаешься, растеряешь стрелы и сломаешь лук. Тебя моментально изрубят, ну а я сгорю от стыда. И за то, что моя ученица полная неумеха, и за то, что бился бок о бок с такой косорукой раззявой, которую взяли в отряд опытных бойцов, вероятно, лишь за красивый зад, приглянувшийся Аспину.

Рифис слушала капитана, опустив пылающее лицо, и гневно поглядывала на него исподлобья.

— Нет, тут что-то другое, — продолжал Хирунд. – Скорее всего, Гладиус вознамерился подразнить меня. Это вызов. По его мнению, я скверный учитель, раз до сих пор не собрал ему отряд конных лучников. Но он не понимает, что это великое искусство могут освоить лишь немногие. Одубелые коротконогие гризаманцы вообще не способны на это, с чего он взял, что ты справишься?

Хирунд медленно прохаживался вокруг Рифис, заложив руки за спину, и оценивающе осматривал ее с головы до ног. Этот легендарный пожилой лучник по прозвищу Летучая Рыба ушел за Аспином из Флавона, признавая его своим командиром, и прошел с ним весь Вердаман. Это был высокий, жилистый, седой бородач в зеленой хламиде с островерхим капюшоном, подхваченной кожаным ремнем, жилете, подбитом мехом и мощных наручах. Выглядел он, впрочем, моложаво и грозно, характер имел суровый и нелюдимый и лишний раз никто не хотел связываться с ним. Рифис не могла не относиться к нему со страхом и уважением, но временами ей хотелось броситься и задать ему трепку.

Хирунд усмехнулся, заметив ее мрачный досадливый взгляд.

— Иди за мной, — бросил он через плечо, покидая стрельбище.

Он привел ее в конюшню и указал на длинноногого рыжего конягу.

— Купро. Это добрый конь, покладистый и резвый. Я стрелял на нем прежде чем купил Карбо.

Он приказал конюху оседлать рыжего и вороного коней. И пока тот затягивал подпруги, Хирунд продолжал:

— Сейчас проедемся, поглядим, что ты можешь. Вполне ожидаемо, что ты будешь ужасна. И поскольку ты моя ученица, я приложу все усилия, чтобы ты не опозорила меня — приготовься вкалывать как никогда в жизни. Ты часами не будешь слезать с Купро – прежде чем начнешь тренироваться в лесу, будешь знакомиться с конем и стрелять, пока конь стоит, не шелохнувшись. И лишь когда я увижу сносную стрельбу с недвижимой лошади, Купро сделает шаг в сторону леса.

Оба уселись верхом. Хирунд вновь оглядел Рифис и скривился.

— Держишься в седле как мешок картошки.

Та моментально приосанилась.

— Ну а сейчас я покажу тебе, с чем будешь иметь дело.

Он сразу поскакал прочь в сторону леса, Рифис двинулась за ним. Они въехали в сосняк на широкую вытоптанную тропу и пустили коней шагом. Хирунд пропустил Рифис вперед.

— Когда ты едешь верхом, ты сливаешься с телом лошади, ты чувствуешь ее ритм и проникаешь в него. Но ты не должна становиться самой лошадью. Будь ее крыльями – не впивайся копытами в землю, а пари. Почувствуй, будто не лошадь несет тебя, а ты несешь ее, зажав между коленей. И в тот момент, когда ни одно копыто не касается земли, — стреляй.

Хирунд подхлестнул Купро ремнем и когда тот резво сорвался с места, крикнул:

— Спину держи ровнее, будь словно ось флюгера в момент выстрела!

Конь, по-видимому, уже отлично знал тропу, потому что уверенно поскакал вперед. Деревья замелькали у Рифис перед глазами. Внезапно вдалеке замаячило яркое пятно – дерево, вымазанное желтой краской. Рифис моментально выхватила стрелу и пустила в цель. Стрела улетела куда-то в кусты, а сама Рифис чуть не свалилась с лошади, вовремя вцепившись в гриву. Купро разочарованно, как показалось Рифис, помотал головой, но уверенно нес дальше.

Снова показался впереди желтый круг. Когда они приблизились к помеченному дереву, Рифис привстала в стременах, вытянулась словно струна, и выпустила стрелу. Стрела вонзилась в землю, коню прилетело луком по макушке. Хирунд сзади раздраженно крикнул:

— Тебя заботит лошадь, а не цель! Боишься упасть, боишься коня, боишься промахнуться!

Он обогнал ее и поразил приближающуюся мишень. Рифис поспевала за ним и наблюдала, с какой легкостью и ловкостью он стреляет, восхищаясь его мастерством. Ехали они до тех пор, пока Хирунд не истратил все свои стрелы, каждая из которых вонзилась точно в цель. Они пустили лошадей шагом и повернули назад. Хирунд на обратном пути был разговорчив.

— Я держу свою стрелу уже давно, — начал он. —  Еще в Бейге у меня был свой пехотный отряд. После битвы с желтыми пиратами в Змеином заливе и атаки на Флавон миджарх флавноский призвал помощь из Бейге. И с тех пор мы остались во Флавоне. Аспин любит говорить, что Флавон был неприступен, но на самом деле город это плохо укрепленный, лишь береговые форты представляли еще мощное укрытие от врага. Но с суши город оказался весьма уязвим. Именно во Флавоне я начал тренировать конных лучников. Владение клочком земли давало мне право владеть и собственной стрелой. Не все в ней были хороши, конечно. Но все же наша стрела всегда наводила ужас на врага. После падения Флавона в ходе гражданской войны, я растерял всех своих стрелков, большинство бежало бесчинствовать, ибо уже не подчинялось ни мне, ни Аспину. Собрать новую стрелу конных лучников будет непросто. Даже один конный в отряде – уже большая удача. И мне нужны преданные люди, лишь достойные.

Он посмотрел на Рифис.

— Если Гладиус посчитал тебя достойной, значит, ты и впрямь на что-то сгодишься. Теперь докажи это и мне.

Он подхлестнул коня.

— Собери все стрелы, — бросил он ей на прощание и унесся, оставив Рифис на тропе в одиночестве.

 

 

В подвале Хуги было тепло и уютно – жаровня ярко сияла углями, на стенах дрожали тени ножей и склянок. Сам Хуги развалился на своем неизменном месте у столика, заставленного винными бутылками. Барди, Хлатур и кузнец Брунн тесным кругом сидели тут же. Настроение у всех было приподнятое, а бутылки — полупустыми. Брунн раскурил трубку и, прочистив горло мощным хриплым кашлем, с огромным удовольствием затянулся дымом.

— Пила Брунна и не подвела бы, — сказал он, — если Брунн и делает что-то, то делает это как надо. Каждый зубчик Брунн вырезал с мыслью о том, как он вонзится в гнусную плоть.

— Твоя пила наделала шума! – воскликнул Хлатур, хлопая Брунна по плечу. – Твоя пила прославилась, приятель! Как и ты – лучший кузнец миджархии!

— За это надо выпить, друзья, — за Брунна! – поддержал Хуги и все дружно звякнули бутылками. Довольный раскрасневшийся кузнец снял шапочку и потер плешивый череп. – Если б не мастерство Брунна и не твердокаменное спокойствие Барди, разве была бы казнь исполнена так идеально?

— Была бы, — ответил Барди, — господин Миркур, вы лучший палач во всем подзвездном мире, на ваши казни приезжают со всех концов Гризамана, о вас слыхали везде! В общем-то, если бы в вашем распоряжении был лишь ивовый прутик – казнь и то была бы невероятная. Вы, в общем-то, силён как бык и равнодушен как черная скала…

— Я не равнодушен, — отмахнулся Хуги с легким раздражением в голосе.

— Это ведь не так уж и дурно, — заметил Хлатур, — равнодушие это скорее благо, чем слабость.

— Но я не равнодушен, — повторил Хуги.

— А как вы это назовете? – поинтересовался Барди. – Вы словно неколебимый вершитель, словно и нет у вас ни страха, ни отвращения, ни, в общем-то, жалости.

Хуги удивленно взглянул на Барди. Никогда прежде ему не задавали таких вопросов о его ремесле. Хлатур и Брунн с интересом уставились на Хуги.

— Барди, как и большинство обычных людей, я не обделен ни страхом, ни отвращением, ни жалостью, — сказал Хуги. – Но чувства эти не управляют мной. Как не управляют и другие. Человек, подчиненный своим чувствам, слаб. Он несвободен, он раб своих страстей. И если можно сохранить достоинство, подчиняясь другому человеку, быть своим собственным невольником – жалкое зрелище. Я совершал разные поступки… но ни о чем не жалею. Я живу без самобичевания и без сожалений. Меня ничто не гложет. И это не равнодушие, это свобода делать то, что должен.

— Нет совсем ничего такого, о чем бы ты сожалел, за что проклинал бы себя каждый божий день? – Хлатур хитро прищурился.

Хуги мрачно глянул на него.

— Нет, Хлатур. Сожаления делают тебя слабым, зависимым. Зачем сожалеть о содеянном, если оно уже содеяно? Зачем корить и проклинать себя за то, что только предстоит свершить? Делай что должен, поступай как должно – это единственный путь. И мне должно служить Закону во имя Павшего бога.

— Хотел бы я быть таким строгим служителем Закона как вы, господин Миркур, — вздохнул Барди, — быть в ладу со своей совестью и сердцем, но, в общем-то, пока не могу отделаться от желания развязать приговоренному человеку руки или быстренько милосердно прикончить его.

— Он был насильником и убийцей! – презрительно процедил Брунн, выпуская в сторону Барди облако дыма.

— Это нормально, Брунн, — махнул рукой Хуги, — жалость к негодяям не делает Барди плохим человеком, однако она мешает работать.

— Она делает его слабаком, — хмыкнул кузнец.

— Пусть так, мастер Бродд, — согласился Барди, — но я готов приложить усилия, учась у господина Миркура. В общем-то, мастером своего дела не становятся с первого дня. Усилия точат сталь.

— Да зачем тебе вообще это всё? – воскликнул Хлатур, потрясая Барди за плечо. – Молодой ты еще, поступай в дозор, патруль, городскую стражу – уж где молодым парням рады, так это там. Будешь шататься по городу, улыбаться девушкам, будешь уважаемым — никто и пискнуть не посмеет в твоем присутствии.

— Мне это нужно, Хлатур, — проговорил Барди, слегка улыбнувшись, — очень нужно, и я сделаю всё, чтобы стать как мастер Миркур. Он сам меня выбрал, в общем-то. И я не такой дурак, чтобы отказаться от такой чести.

Хлатур расхохотался и отхлебнул вина.

— Хуги, вы друг друга стоите! У тебя замечательный подручный. Преданный малец. Учти, Барди, чтобы походить на Хуги, нужно иметь гранитную непоколебимость, исключительное самообладание, стальные мышцы как у медведя, ловкость кошки и меткость сокола, а это дело долгих и упорных тренировок. Так что не болтай мечом на тренировках словно метлой.

— Быть палачом – значит быть воином, — важно протянул Брунн, — это познать оружие, вкусить кровь, пот и сталь. Ты должен быть достоин казнить других.

Его прервал громкий стук в дверь. Не дожидаясь ответа, в каморку палача вошли четверо вооруженных людей. Один из них был облачен в роскошный меховой плащ. Высок, невероятно хорош собой, холен и изысканно разодет. Со множеством  татуировок, выглядывающих из-за воротника, и удивительно длинной темной косой, небрежно наброшенной на плечи словно шарф. Он хитро и насмешливо посмотрел на Хуги и ухмыльнулся. В руках он бережно держал массивный серебряный ларец.

— Господин Морион, — Хуги встал и поприветствовал миджархийского казначея.

— Палач Миркур, тебе повезло, — все так же ухмыляясь, сказал ему Якко Морион, — нынче миджарх оценил твою работу столь высоко, что прислал меня лично вручить тебе оплату.

— Какая честь, господин хранитель казны, — холодно ответил Хуги, поглядывая на ларец. – Миджарх послал вас скрасить досуг усталых мужчин?

Морион широко улыбнулся и с интересом уставился на Хуги.

— Что ты намерен делать с таким богатством, палач? Что дадут тебе эти блага, заточенный под землей бесправный червь миджарха?

Морион положил унизанные перстнями, тонкие белые пальцы на крышку ларца и открыл его. Взору присутствующих предстали Слёзы Красной Аст – знаменитые крассаражские рубины. Пять рубинов послал миджарх палачу – по одному за каждую ступень казни.

— Мастер Миркур! – восхищенно воскликнул Барди. – Это же настоящее богатство! Вы можете купить замок! Нет, вы можете купить небольшой город!

— Выдохни, Барди, — приказал Хуги, мрачно глядя на Мориона.

— Дело в том, старина Барди, что он не может использовать это богатство, — сказал Морион, — он же бесправен как раб. Эти рубины он получил скорее на хранение. Он не может распоряжаться своей жизнью. Он навсегда прикован к своему подземелью – он сам свой собственный узник.

Морион сгреб рубины вместе с бархатным платком и всучил их Хуги. Затем он с шумом захлопнул ларец и развернулся, чтобы покинуть каморку палача. Однако прежде чем уйти, вынул из кармана мешочек, в котором позвякивали монеты, и кинул его Барди.

— И тебе перепало, прихлебатель.

После того как за Морионом захлопнулась дверь, Барди развязал мешочек и радостно вскрикнул – монеты были серебряными.

 

Предыдущая глава

Следующая глава

error: